— А Гоголин тут при чем? — спросила напряженно слушающая Лелька.
— С одной стороны, вроде как и ни при чем, други мои. А с другой… Товарища этого музыкально-неформального зовут Федор Павлович Широков, двадцати девяти лет. Несмотря на довольно солидный возраст, он до сих пор не женат и проживает вдвоем с отцом, Павлом Леонидовичем Широковым, который является ближайшим другом, с юношеских еще лет, гражданина Гоголина. Чуете расклад?
У Лельки пересохло во рту. Бешено колотящееся сердце стучало в ушах.
— Это точно, Вань? — тихо спросила она.
— Точнее некуда. И вот вам для размышления еще один факт. Про ненормальную биологию. Все окружающие в один голос говорят, что Федор Широков — гомосексуалист. И что его влияние на Лешу Константинова было гораздо глубже, чем нам может показаться на первый взгляд.
— Ну вы же вскрытие делали? — уточнил Воронов. — Там же должно быть видно.
— Половых отношений с мужчиной парень перед смертью не имел. Это вскрытие установило, — кивнул Бунин. — Но, может, у них до дела и не дошло. Может, он его еще только охмурял.
— С учетом того, что у Гоголина тоже наклонности неоднозначные, ситуация вырисовывается интересная, — сказал Дмитрий. — Вань, ты держи меня, — он покосился на Лельку, — нас в курсе дела. Ладно?
— Естественно, — кивнул Бунин. — Надо в тебе возрождать интерес к сыскной работе. Такой опер пропадает!
Больше они о деле не говорили. Беседа перекинулась на бунинского годовалого сына, каких-то общих знакомых и особенности тренировки собак. Лелька слушала плохо. Водрузив на стол обещанные шарлотки, она кликнула Максима, налила всем троим мужчинам чаю и села у окна, практически не поддерживая разговор.
Попив чаю, Максим снова убежал к себе наверх, а Бунин, попрощавшись, ушел, попросив напоследок Лельку не делиться полученной информацией с подругой Инной.
— Клянусь, я ей все сам расскажу, первой, когда можно будет! — заверил он. — Тут дело серьезное. Мы маньяка ловим, который пять лет на свободе ходит. Одно неверное слово — и все.
— Я понимаю, — тихо сказала Лелька. — Ты не волнуйся, Ваня.
Закрыв за ним дверь, она вернулась на кухню и начала убирать со стола. Руки у нее дрожали. Подошедший сзади Дмитрий взял ее за плечи и повернул лицом к себе.
— Что случилось, Леля? — спросил он, заглядывая ей в глаза. Она отчаянно замотала головой. — Ну, я же вижу! Скажи мне, из-за чего ты так расстроилась?
— Я ненавижу педофилов, — ответила она нехотя. — Может быть, потому, что у меня растет сын. А может быть, это какая-то внутренняя, биологическая ненависть. Но я не могу про это даже слышать, не то что думать. И то, что часть парней — совершеннолетние, мне по барабану. Это все равно противоестественно.
— Нет, что-то еще. — Он внимательно смотрел на нее. — Леля, расскажи мне. Тебе легче будет, вот увидишь.
— Митя. — Губы у нее запрыгали, а глаза налились слезами. — Митя, это мой брат.
— Кто? — Он ошарашенно посмотрел на нее.
— Федор Широков — мой брат. Сводный, разумеется.
— Как?
— Да так. Павел Леонидович Широков — преподаватель филфака, от которого забеременела моя мама. Мной. Спустя много лет после их неудачного романа, после которого он ее бросил, беременную, он женился, и у него родился сын. Это и есть Федор, понимаешь?
— Не совсем. Ты что, с ними общаешься? И теперь волнуешься, что с ними будет?
— Нет, они меня никогда в жизни не видели. Да и я их много лет назад, всего один раз. Мне тогда двенадцать лет было. И мне абсолютно наплевать, что с ними будет, даже если они оба сгинут в геенне огненной. Митя! — Она в отчаянии посмотрела на него. — Мне страшно. Мне очень страшно, что убийцей может оказаться человек, в жилах которого течет та же кровь, что и у меня. У моего сына… Я не смогу с этим жить, понимаешь?
Он притянул ее к себе, и она спрятала лицо у него на груди.
— Подожди, — тихо сказал он. — Не делай скоропалительных выводов. Еще ничего не известно. И, на мой взгляд, подозреваемым номер один остается пока все-таки Гоголин. Твой брат, — Лелька заплакала, — твой сводный брат просто мог привести того юношу к нему домой. А сам он, может быть, ни в чем не виноват. А если и виноват, — Дмитрий погладил ее по голове и ладонями поднял ее заплаканное лицо, чтобы снова посмотреть в глаза, — то ты тут точно ни при чем. Эти люди — абсолютно чужие тебе и Максиму. Вы оба стали такими, какие вы есть, только благодаря твоей маме и тебе, понимаешь? И никакие Широковы ничего в этом раскладе не изменят. Ты удивительный человек, Леля. Я очень рад, что ты вошла в мою жизнь. Что у меня теперь есть ты, Максим, Цезарь. Я никому вас не отдам. И никому не дам в обиду. Ты верь мне, ладно?