Хрусткий февральский наст звонко скрипел под ногами. Лелька с Дмитрием вдвоем выгуливали в парке Цезаря. Максим был простужен, а потому, к величайшему своему сожалению, уже несколько дней был лишен удовольствия таких прогулок.
Дмитрий приходил теперь гулять с собакой каждый вечер, кроме тех, когда был на дежурстве. Как-то само собой, незаметно, он перестал брать с Лельки деньги за тренировки, а она и не предлагала, боясь оскорбить его и убить то робкое, непонятное, но удивительно светлое чувство, которое между ними зарождалось.
Впрочем, Цезарь больше и не нуждался ни в каких тренировках. Любые команды он понимал с полуслова и реагировал именно так, как и положено реагировать породистой, умной и отлично выдрессированной собаке.
Единственное, что удивляло Лельку, это его всеобъемлющая любовь к окружающим. В этом псе не было ни капли агрессии. Он радостно махал хвостом всем, кто встречался им по дороге. Приходящим в дом посторонним он по-прежнему вставал лапами на плечи и жарко облизывал лицо. Он всех любил и всех считал хорошими людьми и добрыми друзьями. Удивительно ласковая это была собака.
— Митя, разве это нормально? — спросила Лелька, когда Цезарь на прогулке радостно поприветствовал какого-то молодого парня, а тот испуганно шарахнулся в сторону.
— Почему нет? — Воронов пожал плечами. — Лабрадоры — очень мирная и добродушная порода. И вообще, тебе надо, чтобы я натаскал его как сторожевого пса?
— Нет, пожалуй, — подумав, сказала Лелька. — Но мне было бы спокойнее знать, что когда он гуляет с Максимом, то в случае чего встанет на его защиту.
— Лель, тогда тебе надо завести акита-ину или алабая, — засмеялся Дмитрий. — При виде рослого парня с большой собакой и так не каждый полезет задираться. Смотри, как прохожий от нас шарахнулся. На Цезаре же не написано, что он целоваться лезет, а не сонную артерию перегрызать. Это ты знаешь, что он добрый, а остальные слегка не в курсе.
— Ой, я знаешь что вспомнила. — Лелька весело рассмеялась, блеснув ровными белыми зубами. — Мы с Максом как-то в Египте отдыхали и на морскую прогулку поехали, ну, там, подводное плаванье, то-се. И вот уже вернулись мы обратно, слезли на пристани, идем к выходу, а там большой такой плакат с красивыми фотографиями разноцветных рыбок и пояснения для начинающих дайверов.
Ну, там, морская бабочка или антенна плавает носом вниз. Баллон в минуты опасности раздувается, как шарик, людей не кусает, но ядовита. Барракуда — хищная щука. Рыба-дьявол в три раза опаснее кобры. Крылатка, или рыба-лев, охотится по ночам. Рыба-молот — это очень хищная, кровожадная акула. Мурена, или морской дракон, вырастает до трех метров, ядовита. Все это с дикими ошибками, разумеется. И вот под огромной такой фотографией рыбы-наполеона было написано: этот рыба очень добрый. Он не кусается. Мы с Максимом так хохотали, до самого отеля остановиться не могли. Так что и про Цезаря можно сказать всем, кто его боится: этот рыба очень добрый.
— Погоди. — Дмитрий вдруг придержал ее за руку и остановился сам.
— Что случилось? — Она с изумлением посмотрела на него.
— Тише. — Он передал ей поводок Цезаря и, слегка пригнувшись, начал всматриваться куда-то в глубь парка.
— Митя, ты чего? — шепотом переспросила она и тоже, напрягая зрение, посмотрела в ту же сторону, что и он. В далеких кустах шевелилось что-то большое и темное.
— Стой здесь. Вместе с добрым рыбом, — приказал Дмитрий и тихо двинулся в сторону кустов. Ничего не понимающая Лелька осталась на месте.
Короткий прыжок, звук удара, тонкий вскрик, и вот уже Дмитрий сидел верхом на каком-то поверженном человеке, заломив ему руки за спину.
— Леля, иди сюда! — крикнул он. — Я догхантера поймал! На месте преступления, так сказать.
Еще ничего не понимающая, Лелька бросилась к нему.
— Аккуратно, я же не знаю, сколько он тут отравы разбросал! — крикнул Дмитрий и аккуратно, но сильно ткнул догхантера лицом в ледяную корку на снегу.
— Больно, — заскулил тот.
— Ничего, больно — не смертельно. Пока. Так, что ты тут разбрасываешь? Ага. Сосиска. И снег красный. Ну что, сволочь, давай, жри.
— Что жрать? — дрожащим голосом спросил догхантер, поднимая красное, расцарапанное лицо. К своему полному ужасу, Лелька узнала Петю, внука старой уборщицы бабы Вали.
— Сосиску, что ж еще.
— Так она ж отравленная. — В голосе Пети послышались слезы.
— И что? Это ж ты в нее отраву положил, своими собственными руками. Жри давай, падла. Иначе я тебе шею сломаю.
— Митя! — Голос Лельки был похож на всхлип. — Митя, не надо!