- Постой, Цыпленок. Ты хочешь сказать... что...
- Вот и дай мне сказать то, что я хочу. Если бы ты не признался мне в любви, я бы поняла твою скрытность. В конце концов, обычной знакомой в таких вещах не признаются. Но ведь ты, зная о моих чувствах, уезжаешь и говоришь, что начинаешь любить меня. И все? Мы можем больше никогда не увидеться, а ты даже не собираешься сказать мне, что ты парень? Хочешь, чтобы я продолжала надеяться на отношения с несуществующим любимым человеком? Что же это за любовь у тебя такая? - последний вопрос все же получился чуть более громким, чем вся речь. Даже чайки, что-то выискивающие в песке и кромки воды, встрепенулись и недовольно покачивая головами отошли подальше.
- Но Цыпленок... все не так... я просто хотел... подождать... Я не собирался расставаться с тобой. Я бы приехал как парень... - Джун сбивался и, кажется, не знал, что сказать. Неужели его фантазия на выдумки на этот раз подводила?
- По-твоему, я конченная дура? Говорю о любви, каждый день рисую тебя - и не смогла бы узнать своего любимого в другом костюме. И как бы ты объяснил свое сходство с некоей Ли Джун? Брат-близнец? Или ты, может быть, соврал бы, что ради меня из девушки стал парнем?
- Да нет же - я бы просто сначала немного подшутил... - Темные глаза смотрели на девушку испуганно.
- Считай, что твоя шутка уже удалась. Можешь уезжать прямо сейчас, как и собирался.
- А как же наш последний сеанс? - услышала девушка, не поднимавшая головы, в ожидании, когда Ли Джун уйдет. Такой любимый. Человек, который не собирается ей доверять.
- Спасибо, но я больше не хочу рисовать тебя. И видеть пока тоже. Езжай.
С этими словами Лиза никуда не убежала, даже не заплакала, а просто как будто совсем перестала его замечать. Даже не ответила на его слова, что он остается, что они еще не договорили.
Наверное, он не очень-то и хотел оставаться - пять минут постоял и побрел к номеру.
Наверное, Лиза странная, что обиделась на такой пустяк. Но она не могла понять, как можно признаваться в любви и продолжать скрывать от любимой девушки такие важные вещи.
Наверное, она пожалеет об этом сразу же, как только войдет в опустевшую комнату.
Это было очень странно. Пытаться заговорить со своей любимой и понимать, что тебя для нее не существует. Это было невыносимо. С этим надо было что-то делать. Нельзя же, в конце концов, ложиться спать в ссоре?! Расставаться в ссоре! Бабушка Аня его этому не раз учила, когда маленький Джун спрашивал, почему она всегда первая мирится с дедом, даже если тот явно виноват. "Потому что упрямство, Женечка, это палка о двух концах, а мягкая вода твердый камень точит", - неизменно отвечала мудрая женщина и улыбалась. Не мог он так все оставить, хотя и должен был уехать. Память услужливо подсказала: у него оставалась еще незаконченная история. Наспех собрав вещи, которые еще оставались в номере, Джун отправился загружать их в машину, про себя вспоминая придуманную недавно сказку. Он сам оказался глупым клоуном - гораздо глупее своих неразборчивых в средствах братцев.
- Что-то ты рано вещи пакуешь. Может, тебе бельишко приглянулось и ты по темноте его прихватить хочешь?
"Только Хрюши сейчас не хватало. А вообще, именно его и не хватало"
- Слушай, брат, у меня к тебе просьба.
- Выкладывай, сестренка.
- Посерьезнее, пожалуйста.
- Это с тобой-то и посерьезнее? - продолжил было ерничать Костик, но увидев что-то на его лице, все же поинтересовался. - И что тебе нужно?
- Дай мне в глаз от души. А то самому себя бить - это глупость несусветная.
- А друга о таком просить - это, конечно, умно.
- Тебе это в самый раз сделать. Считай, что я заслужил.
- Ты что же это, все-таки добрался своими ручонками до моей сестры?
- Хуже!
- Она до тебя добралась, а ты ее продинамил?
- Хуже! Стой, и ты вот так спокойно говоришь об этом? Твоя сестра...
- Наивная, но далеко не дура. Она знает о тебе то, что надо знать.
- И что это значит?
- Она в тебя влюблена. Она художница. Она неглупая. Рано или поздно она бы все поняла.
- Убил наповал. Ну и семейка.
- Считай, что это вместо настоящего удара. Так что тебе от меня на самом деле надо?
- Уже ничего.
После этого невразумительного диалога двое друзей разошлись довольные собой и своими планами на оставшиеся мгновения догоравшего дня.
Так и есть. Он все-таки уехал. Лиза застыла посредине комнаты. Никаких вещей. Она бросила альбом на кровать. Зря только спешила сюда с пляжа. Еще ругала себя за вспыльчивость, думала, вдруг он на прощание хотя бы объяснит, зачем ему все это понадобилось. Или скажет свое корейское "спокойной ночи". Тихий звук прервал воспоминания, и девушка обернулась.
Джун невозмутимо стоял у двери, держа руки за спиной. Он все еще был одет в какую-то многослойную тунику, но из-под нежного шелка вместо тонких кремовых лосин выглядывала грубая светлая джинсовая ткань.
- Знаешь, Цыпленок, а я ведь задолжал тебе счастливый финал, - как ни в чем не бывало, словно и не было их размолвки, заявил он.
- Счастливый финал?
- Для грустной сказки о глупом клоуне, - пояснил её знакомый незнакомец, как будто она должна была помнить все его выдумки. Но она помнила. Может, она была не очень умна и внимательна, но память у нее была превосходная. И вечер, когда она заснула у него на руках, оставался ее драгоценным воспоминанием, как бы она ни сердилась на своего прекрасного обманщика.
- Ты хочешь сейчас мне рассказать сказку? Чтобы я опять плакала, а ты утешал?
- Я буду рассказывать тебе сказки всегда, если ты только захочешь. А вместе можно не только плакать, но и радоваться, - в голосе ее изящного и самоуверенного возлюбленного звучала незнакомая нотка - робости, звучащей в унисон с надеждой.
Когда первый шок прошел, он кинулся к маленькой помощнице фокусника. Из-за его признания она пострадала. Его глупая выходка сделала ее невнимательной. Он и только он убил ее. Своим признанием, сделанным не вовремя. Или своей глупостью. Близко его не подпустили. Голову аккуратно положили с хрупким телом на носилки и унесли за кулисы, а он бежал следом, бежал и не догнал. И рухнул на колени где-то между клетками диких животных и снарядами для гимнастических номеров. И лег на бок, и обхватил себя руками, в одной из них все сильнее сдавливая обломки веера.
Он сидел в гримерке, усталый, бледный не от грима, а от горя и сжимал в руках красный нос. Он непонимающе рассматривал руки, испачканные в саже. Рядом с огромным зеркалом лежал ее глупый, бессмысленный, бесценный последний подарок. Он не помнил, как добрался сюда, но это было неважно. Все отныне не имело значения.
Он думал, что представление отменят: как можно смотреть на трюки эквилибристов и ужимки дрессированных мартышек после такой трагедии? кто вообще останется в зале? Но до его слуха доносились восторженные крики и громкая веселая музыка. А потом к нему заглянули и поторопили выйти с новым номером.
"И все-таки я смешон, - потирая заспанные, заплаканные глаза и очищая лицо для нового грима, подумал он. - Что ж, раз я настолько слаб, что не смог проститься с любимой, в память о ее чудесной улыбке пойду смешить публику. Может быть, какая-нибудь жестокая девчонка наконец улыбнется своему неудачливому поклоннику и будет более благосклонна"