Блядь, не думай об этом! Не думай! Хотя бы не сейчас.
Нет у нее ебаря. Нет, иначе она не приходила бы к тебе. А если и есть, то видимо его достоинство не такое уж и достойное, раз она предпочитает ему мои руки.
– Сладко тебе, детка? – шепчу в ее острое ушко и прикусываю мочку.
– Ох! М-м-м, У-у-у, – отзывается она.
– Скажи, – требую я. – Скажи, сладко?
– Да… да… – выдыхает фея, и я… ох, бля, готов ко второму запуску. Топливо уже подгорает.
– Летай, моя фея, – с особенным остервенением наяривая по ее клитору, продолжаю хрипеть в ее ушко. – Кайфуй.
– Ле-та-а-аю, – стонет она, так скулит и дергает бедрами, что я решаюсь на прорыв блокады.
– Давай перемахнем за барьер? Хочешь, трахну тебя по-настоящему? М?
– О-о-о, м-м-м-м, А-а-а-а! – разражается она такими стонами, а после и криком, что я понимаю, опоздал с предложением.
Кончает она. Неистово, и я вместе с ней, как и хотел. Взрывает фея пространство спальни фейерверками, а вместе с нею и мой мир, со мною в придачу. Разлетаюсь осколками. Фонтанирую таким семяизвержением, что забрызгиваю ей всю грудь, шею и подбородок.
Она чувствует пульсацию моего члена и с остервенением наяривает по нему. А говорила, что не умеет. Инстинкты не проссышь. Тело ничего не боится, когда мозг в нокауте. А я ее мозг отправил именно туда. Как и свой, похоже, потому что растираю руками свою белую дурь по ее охуитительным сиськам, а потом лезу ими же обратно в ее щель. И продолжаю истязать. Простыней не жаль, как и дорогого матраса, пускай надует прямо мне в кровать, пофиг. Хочу, чтобы снова утратила контроль настолько, чтобы потеряла всякий стыд.
Трахаю ее пальцами, еложу там, нащупывая заветную точку наслаждения, как вдруг моя фея распахивает глаза. Вижу в них ужас.
– Я… Я…
– Писай, дорогая, не стесняйся, – улыбаюсь во все тридцать два и давлю педаль газа в пол.
Она пунцовеет, а потом еще шире распахивает глаза и истошно орет.
В этот момент я чувствую себя… бля, счастливым. Кажется впервые в жизни. Вот только недолгим оказывается мое счастье, потому что, не успев в очередной раз довести фею до стыда, я ощущаю вдруг внезапную вспышку боли. Мой затылок обжигает, и я… отрубаюсь.
Друзья, не забывайте про коменты, мы с Музом по ним скучаем).
Глава 16. Подыхаешь ведь, Ден!
– Привет, Ден, – окликает Маринка на выходе из спорткомплекса. – Хреново выглядишь.
– Ты тоже ничего такая, сияешь как всегда, – притормаживаю в дверях.
– Я серьезно, Ден, – хмурится Маринка.
– Да, я тоже, – небрежно пожимаю плечами.
– Пьешь? – строго спрашивает она, вглядываясь в мое хмурое ебало.
Догадываюсь, что видит: впалые щеки, темные круги под глазами и абсолютно безжизненный взгляд. Я давно так смотрю на мир, в котором нет больше феи. Но чтобы обмануть подругу юности, перемалываю свой душевный армагеддон в долбонутый кураж.
– Ты че, разве можно? Мы ж спортивная элита Питера, – ржу я конем.
– Когда тебя что-то останавливало? – вздыхает Маринка. – Ты же без тормозов вообще, делаешь, что хочешь, как хочешь и с кем хочешь. Но раньше тебя не заботили другие, а сейчас, похоже, ты сам.
Я тяну сардоническую улыбку. Не права Маринка, не права. Хотя бы касательно себя. С ней я останавливал свои блядкие порывы. Она единственная, наверное, девчонка, которую я не пытался трахнуть. Нет, не потому, что не стоял на нее. У меня на всех симпатичных баб стоит (пардон – стоял). Вот только в юности Маринка втресканая в меня была по самую ботву. А я не связывался с восторженными лиричными барышнями, особенно, если те возгорались ко мне пылкими чувствами. Я хоть и мудила, но не настолько, чтобы пользовать недоступную мне самому любовь, как фарфоровый горшок для слива балласта.
– Даже если так, что с того? – грубее, чем следовало бы, отвечаю на ее озабоченность моим душевным состоянием.
– Горько, – жалостливо тянет Маринка, и я вызверяюсь.
– Будь другом, отъебись со своей жалостью!
Разворачиваюсь и сбегаю по ступеням к парковке. Садиться за руль не лучшая идея. Но мне, признаться, настолько пофиг на любые последствия, что я уверенно шагаю к своем пепелацу. Но не успеваю дойти, Маринка догоняет и одергивает за руку.
– Нет, не отъебусь! – выпаливает она несвойственное ее тонкой натуре ругательство. – Не отъебусь, потому что не могу смотреть, как ты погибаешь!
– Не драматизируй, – снова пытаюсь развить кураж, но получается паршиво, Маринка видит, как меня рвет. Ошметки одни остались и болтаются рваным тряпьем. Не скрыть этими лохмотьями всю ту боль, что из меня хлещет. А Маринка, она еще и дергает за эти лоскуты, последнюю кожу сдирает, пристально так заглядывает в глаза, выискивая там причину моей ипохондрии.