Гард рядом не шевельнулся. Даже бровью не повёл. И это было, пожалуй, самым тревожным.
Значит, для них это нормально.
Значит, это не “сумасшедший дед”.
Это у них такое лечение практикуют. Кровопускание?
Старик перестал давить кровь, и рана на ладони… начала затягиваться прямо на глазах. Кожа стянулась, будто её кто-то сшил невидимой нитью.
У меня по спине пробежал холод.
Старик взял чашку и повернулся ко мне.
— Пей.
Одно слово и я почти упала в обморок.
Я смотрела на чашку, потом на него, потом снова на чашку. В голове вспыхнула тысяча вопросов, и все они были примерно одинаковые.
Это вообще нормально?
Это безопасно?
Это что, кровь?
Это… человеческая кровь?
А если это не человек?
Почему Гард так спокойно стоит?
Почему меня никто не предупреждает?
— Я не пью… — начала я.
— Пьёшь, — спокойно сказал старик. — Если хочешь встать завтра, а не валяться тут три дня и кашлять, как старый двигатель.
Я судорожно сглотнула.
— Зачем это?
Старик чуть наклонил голову, будто удивился самой идее, что я могу не знать.
— Это лекарство.
— В чашке кровь.
— И что? — он произнёс это так, будто я сказала “в чашке аспирин”.
Я снова посмотрела на Гарда. Хоть намёк. Хоть тень эмоции. Ноль…
Он стоял всё так же спокойно. Смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то очень простое: не устраивай сцену, тебе плохо, делай как говорят.
Ещё секунда — и я поняла, что выбора у меня почти нет. Или я пью это странное лекарство, или остаюсь здесь полумёртвая, когда вокруг город незнакомых существ, а у меня нет ни шаттла, ни оружия, ни понятия, где я вообще нахожусь.
Я взяла чашу.
Пальцы дрожали так, что я едва не расплескала содержимое. Запах бил в нос металлической тяжестью, и мой организм тут же честно сообщил: он вообще-то против.
Я закрыла глаза и сделала глоток.
Вкус… был хуже, чем я думала. Тёплая, густая, с привкусом железа. Меня едва не вывернуло, но я удержалась. Проглотила ещё.
И тут по телу прошло странное ощущение.
Не как от алкоголя. Не как от обезболивающего. Это было будто кто-то зажёг внутри меня мягкий огонь и повёл его по нервам, по сосудам, по костям. Тепло растекалось медленно, уверенно, выдавливая боль. В висках стук стал тише. Рёбра будто отпустило. Даже нога перестала ныть так остро.
Я распахнула глаза и уставилась на старика.
— Что… это… было?
Он забрал чашку, как будто всё это обычная процедура, и наконец посмотрел на меня внимательнее.
Старик цокнул языком. Красноватые глаза блеснули в свете лампы.
— Лекарство, — повторил он. И добавил, как будто объяснял ребёнку очевидное: — Быстро работающее.
— Вы… странный.
— Ты тоже странная, — отрезал он и начал перебирать что-то на столе, будто тема закрыта. — Сиди ровно и спокойно дыши.
Я сидела, как велено, но внутри всё кипело. Мозг пытался ухватиться за рациональные объяснения. Медикаменты? Биостимулятор? Регениративный состав? Нано… нет, тут чашка, нож, кровь. Какая ещё к черту нано?
Мой дар тоже не молчал. Он неприятно вибрировал под кожей, как будто та “микстура” оставила в моей системе чужой отпечаток. Не больной, не опасный на первый взгляд, но… чужой. Как лёгкий привкус, который не смоешь водой.
Я машинально облизнула губы и снова почувствовала этот металлический вкус.
Гард стоял рядом, всё так же неподвижно. Смотрел на меня и не пытался утешать. И даже не выглядел удивлённым. Сухарь!
Это бесило и тревожило одновременно.
Я уже хотела спросить у него напрямую, нормальное ли это вообще, когда врач режет себе руку и поит пациентов тем, что у него внутри, но старик шагнул ближе и снова взял мою левую руку, будто продолжал осмотр, как ни в чём не бывало.
Его пальцы оставались ледяными. От прикосновения у меня по коже побежали мурашки.
— Сейчас покажешь бок, — сказал он деловым тоном. — Рёбра нужно проверить.
Вот теперь я вспомнила про Гарда и про то, что он стоит рядом как стена.
Глава 8. Крылья и неловкость
Гард был странным.
Он стоял в углу комнаты спокойно, не шелохнувшись, как будто он простоял там уже не одно столетие. Выглядел он как скала, не меньше. Упрямый булыжник с топором, который почему-то считает своим долгом торчать рядом, пока мне тут лезут под кожу.
Я понимала, что мы разных рас. Я понимала, что у них могут быть свои правила, свои границы. Но он ведь всё равно мужчина. И я всё равно женщина. И мне сейчас нужно было показать ребра, а это подразумевало очень конкретные движения и очень конкретную степень оголённости, учитывая мою одежду.
Меня раздражало, что я вообще об этом думаю. Меня раздражало ещё сильнее, что часть мозга почему-то думает не только о приличиях, а о том, как он реагирует. Как будто мне не хватает проблем.