Это было облегчением, почти счастьем, если честно.
Только вот крыльям на это было плевать.
Боевые пластины всё равно зудели, каналы вдоль лопаток и позвоночника дергались, будто я держала в себе заряд, который ищет выход, и с каждым вдохом он становился плотнее. Я хорошо знала это состояние: оно не просто неприятное, оно опасное, потому что любая эмоция может стать спусковым крючком. Сейчас я не чувствовала город так остро, но крылья всё равно были на взводе, как оружие, которое забыл поставить на предохранитель.
Такова фейская доля. В старые времена это было нашим преимуществом и нашим страшным оружием: мы чувствовали чужую силу, чужие намерения, могли отдавать разряд и буквально прожигать им пространство, если довести до крайности. Тогда это считалось даром, за который нас уважали и боялись.
В современности это чаще выглядит как вечная помеха. Стабилизаторы, тренировки, дисциплина, сотни техник гашения эмоций и постоянное чувство, что ты несёшь в себе что-то слишком живое для удобной жизни. Самое мерзкое, что чем сильнее фея, тем сложнее ей держать себя в руках, потому что сила не терпит вежливых просьб, она требует выхода.
По логике моя сила должна была быть спокойнее. Я наполовину человек, ведь родилась от феи и человека, такие обычно устойчивее и слабее в плане энергии, у них меньше “грязного напряжения” в каналах. Но мне не повезло или повезло, смотря с какой стороны смотреть. Дар у меня оказался слишком сильным, слишком острым, и я с детства училась его прятать, блокировать, гасить, словно нужно было держать в ладонях молнию и не давать ей вырваться наружу.
Военная структура стала для меня не только способом сбежать от родительских планов, но и настоящей школой дисциплины. Мне нужна была система, где эмоции не обсуждают, где ты либо держишь себя в руках, либо подводишь всех. А любовь к полётам, к космосу и к свободе оказалась приятным бонусом, который быстро превратился в мою личную религию. В пустоте между звёздами легче дышать, там меньше чужого шума, там никто не давит на тебя.
Я заставила себя сползти с кушетки и встать, потому что принципиально не хотела снова быть чьим-то грузом. К моему удивлению, тело действительно слушалось лучше: голова всё ещё гудела, рёбра ныли, нога тянула, но это уже не было тем адом, который заставляет тебя терять сознание от одного движения. Старик мог быть кем угодно, но его “лекарство” работало.
Я сделала шаг, потом второй, стараясь держаться ровно, и уже собиралась упрямо пойти за Гардом сама, когда крылья вдруг дёрнулись сильнее, чем раньше. Внутри прошёл горячий импульс, как короткое замыкание, и я замерла, потому что почувствовала: ещё немного, и заряд сорвётся.
Гард не стал ждать, пока я устрою фейерверк.
Он подхватил меня на руки быстро и без церемоний, будто я не взрослый офицер, а вещь, которую надо унести из опасной зоны. Я вдохнула от возмущения, попыталась возразить, но у него на лице не дрогнуло ничего, кроме той самой холодной уверенности, которая выводила меня из себя.
Он понёс меня к выходу так же быстро, как раньше нёс через город, и я поймала себя на том, что за последние сутки меня на руках носили больше, чем за всю сознательную жизнь. Я никогда не позволяла мужчинам липнуть ко мне, потому что у меня были другие цели, и отношения не входили в этот список. Мои родители сделали всё, чтобы слово “семья” у меня ассоциировалось не с теплом, а с клеткой, поэтому я выстроила вокруг себя привычную броню из карьеры и свободы, а любые попытки приблизиться автоматически воспринимала как угрозу.
И вот теперь я лежу на руках у угрюмого здоровяка с топором, который раздражает меня одной своей молчаливой мордой, и мне приходится позволять ему это, потому что я слишком близко к срыву, чтобы изображать независимость.
Это чувство было неприятным, почти унизительным, но я не могла игнорировать реальность. Крылья снова зудели под кожей, дар хоть и притих, но фон города всё равно давил, и я понимала, что “разрядка”, о которой говорил Серх, — это не шутка и не двусмысленность, а вопрос безопасности. Судя по тому, как решительно Гард несёт меня наружу, он уже знает, куда меня ведёт и что именно со мной собирается делать дальше, потому что старик шепнул ему что-то не просто так.
Мы вышли из дома лекаря, и первые минуты мне казалось, что всё идёт туда, куда я уже успела себе придумать.
Вот сейчас он донесёт меня до своего жилья где-то на окраине, бросит на кровать или на что у них тут принято бросать раненых фей, а перед этим я наконец-то смою с себя копоть, кровь и позор. Я уже почти видела эту ванну, пусть даже с ледяной водой и странным мылом, и думала о ней так жадно, будто это не гигиена, а спасение.