Мы и так опережали график на полчаса как минимум: двухчасовой размеренный маршрут до Гринвилла пришлось значительно сократить, потому что выносить столько времени в замкнутом пространстве вместе с откровенно волнующейся Ривас было той ещё пыткой. За окном мелькали поля, залитые закатным солнцем, но внутри салона атмосфера была далека от идиллической.
Я думал, она страшна в гневе. Нифига. В материнской панике Валерия куда большая стерва.
Она стоически делала вид, что ничего не происходит. Что наша поездка – это просто визит к дальним родственникам, с которыми особо никто не общается. Но я видел, как она сжимала ручки своей сумки до побелевших костяшек. Как закусывала губы и постоянно смотрела на часы.
А потом кидала свое командирское «А можно как-то побыстрее?»
Я и так значительно превышал среднюю скорость потока. Но Ривас этого, разумеется, было мало. Ей нужен был как минимум телепорт. Как максимум – способность переноситься самой куда угодно от одного только желания.
Я делал скидку на то, что она – мать, потерявшая ребенка на долгие восемнадцать лет. Но даже это оправдание переставало работать.
Когда я заявил Ривас, что Данте попросил отвезти ее к дочери, она планировала отменить операцию и сорваться в ту же секунду. Пришлось умерить ее пыл и честно признаться, что я просто зашел предупредить, а сам выезд будет вечером, потому что у меня еще были дела. Кажется, в тот момент она всерьез собиралась провести операцию на мне. Прямо посреди коридора. Без анестезии. И не важно, что Валерия – травматолог: по ее глазам я видел, что на мне она бы с радостью переучилась на нейрохирурга.
В общем, когда я забирал ее от клиники полтора часа назад, выглядела Ривас так, будто желание убивать все еще ее не покинуло. Поэтому пришлось ей всунуть в руки папку с историей ее дочери, иначе выносить атмосферу тотальной ненависти в таком маленьком пространстве было невозможно.
Валерия молчала почти двадцать восемь минут.
Клянусь, это были мои лучшие двадцать восемь минут в ее обществе.
А потом началось.
— А можно как-то побыстрее?
Я крепче сжал руль правой рукой, ощущая, как кожаная отделка тихонько поскрипывала под пальцами. За лобовым стеклом небо наливалось густым оранжевым, и солнце било прямо в глаза – пришлось опустить козырек. Привычка ездить в тишине в этот раз казалась мне проклятьем: так бы хоть музыку включил, чтобы не слышать разговоров с соседнего сиденья.
— Обратила внимание? Твоя дочь тоже учится на врача, — решил зайти с другой стороны. Я был уверен, что обсуждать со мной Алисию, которая теперь носила другое имя, Валерия не станет, но неожиданно Ривас ответила:
— Никогда не хотела, чтобы моя дочь была врачом.
Я перевел вопросительный взгляд, но женщина на меня не смотрела: она изучала мелькающий пейзаж за окном. Пришлось задавать вопрос вслух.
— Почему?
— Потому что это тяжелая профессия, — тяжело выдохнула Ривас, и ее глаза опустились к папке, которую она зачем-то засунула в свою маленькую сумку. — Чтобы начать в ней получать нормальные деньги, нужно горбатиться полжизни. Или продать себя мафии.
Последняя фраза прозвучала с горькой усмешкой.
— Ты же читал досье? — уточнила Валерия, бросив на меня быстрый взгляд, который я скорее почувствовал, чем заметил, и продолжила, не дожидаясь ответа. — Ей приходится работать медсестрой и официанткой, чтобы сводить концы с концами и помогать приемным родителям.
— Ненавидишь их за это?
Я не мог себе представить, какого это: знать, что твоего ребенка все это время воспитывали чужие люди. Мне в этом плане не повезло: приемных родителей я так и не дождался. Мой путь из детского дома привел меня прямиком в Дом Орсини, и сейчас я бы уже не желал себе другой судьбы. Но дочери Ривас повезло в этом плане больше: она вообще не узнала, что такое приют для сирот. По информации, которую нарыл Данте, ее почти сразу после похищения отдали в приемную семью, которой пришлось несколько лет постоянно переезжать с места на место под неусыпным контролем мексиканского картеля.
— Если я кого и ненавижу во всей этой ситуации, то только себя, — еще раз горько усмехнулась Ривас, вновь отворачиваясь к окну. — И мужа, наверное.
— Он мертв, ты знаешь? — решил прояснить и этот вопрос.