Валерия кивнула.
— Догадывалась. Мексиканцы его не отпустили бы. Точно так же, как вы никогда не отпустите меня.
В лучших традициях Беатрис Орсини мне захотелось закатить глаза. В словах Ривас было слишком много необоснованного трагизма. Да, она работала на Семью Орсини. Да, ей приходилось латать наших парней и помалкивать о том, сколько пуль и сколько ножевых ранений она при этом сосчитала. Но мы, в отличие от тех же мексиканцев, не просили ее убивать. Мы давали ей полную свободу в профессиональной деятельности, мы платили ей огромные бабки. Зато давали защиту от всяких уродов. Да она была практически королевой в клинике со своим местом главврача!
Как по мне, условия для жизни и работы были практически идеальными. Но Ривас который год продолжала упорно жаловаться. Ненавязчиво, намеками, но продолжала.
— Зато именно мы нашли твою дочь, которую ты отчаялась найти много лет назад, — резонно заметил я. — Согласись, достойная плата за твой рабский труд.
Валерия ожидаемо промолчала, порадовав меня еще парой минут приятной тишины.
— Как ты думаешь, она меня помнит?
Впервые за время дороги… нет, впервые за все время нашего знакомства голос Ривас звучал глухо и… неуверенно, демонстрируя то, что эта женщина не показывала никогда: слабость.
Не скажу, что мне стало ее жаль, но некоторым сочувствием я проникся. Как-никак, речь шла о ее дочери, которую Валерия, какой бы матерью она не была, она любила.
— Я не знаю, — честно признался я, сверяясь с навигатором. Гринвилл я изучил вдоль и поперек, но недостаточно, чтобы найти забегаловку «У Гарри» без карты. — У меня нет детей, чтобы понимать, насколько они в состоянии запомнить что-то в четыре года.
Ривас кивнула. Вряд ли мои слова её успокоили, но больше вопросов не последовало, и до места назначения мы доехали в тишине.
Гринвилл встретил нас сумерками и запахом жареного мяса, доносившимся откуда-то из открытых окон. Тихий городишко – из тех, где все друг друга знают и где моя машина смотрелась как акула в аквариуме с золотыми рыбками.
Я припарковался прямо у входа в бар – неприметное заведение с мигающей неоновой вывеской, – привычно отметив, как машина сопровождения остановилась чуть позади. Охрана – требование Орсини. Правда, он пытался мне втюхать Кустоди, но от них я отмахнулся. Личная гвардия дона пусть при доне и остается, а мне если и нужна была компания, то немного иного рода.
Я заглушил двигатель и повернулся к Ривас. Она не торопилась покидать салон.
— А как же требования «побыстрее»? — не удержался.
Валерия наградила меня недовольным взглядом, на дне которого отчетливо читалась растерянность. И все же, вскинув вверх нос, Ривас выбралась на улицу, прихватив свою сумку.
Я пошел следом. Не потому, что мне было интересно, что это там за Ривас-младшая. Потому что должен был удостовериться, что Ривас-старшая после этой встречи останется в состоянии выполнять возложенные на нее обязанности. Ей, как-никак, еще физиотерапию Трис отменять. И штифты с пластинами из ее тела доставать.
Я раскрыл дверь, пропуская спутницу вперед. Вывеска над входом снова натолкнула меня на мысли, что где-то название мне уже встречалось. Последние три дня я был уверен, что просто был в этом баре, когда разыскивал Анастасию, но сейчас, входя внутрь, я понимал, что помещение мне незнакомо.
Взгляд привычно заскользил по обстановке, отмечая детали: запасной вход слева, три окна с видом на парковку, пара подозрительных компаний в дальнем углу. Ничего необычного. Типичная забегаловка маленького города, пропахшая дешевым пивом и жареным луком.
А потом что-то заставило меня остановиться.
Не звук. Не движение. Что-то другое – древнее, инстинктивное, как у хищника, почуявшего знакомую добычу.
Мой взгляд нашел ее раньше, чем я осознал, что именно искал.
Она стояла между столами – тонкая, словно тростинка, которую вот-вот переломит ветер. Невысокая, макушкой мне едва до подбородка. Поднос в руках. Форма официантки. И эти глаза...
Господи, эти глаза.
Я видел много глаз в своей жизни. Глаза, полные ненависти. Глаза, молящие о пощаде. Пустые глаза мертвецов. Но таких – никогда. Огромные, как у испуганной лани, с радужкой цвета молочного шоколада. И в них – страх. Не обычный страх, а тот самый, первобытный, животный, от которого кровь стынет в жилах.