Я узнал этот страх.
Я сам его туда вложил – три месяца назад, в вонючем переулке, пропахшем кровью и порохом.
Время растянулось, как патока. Я видел, как расширялись девичьи зрачки, как белели костяшки пальцев на подносе, как губы приоткрывались в беззвучном крике. Видел, как она узнавала меня – мой костюм, мое лицо, мой запах, наверное. Тот самый лимонный парфюм, который я ношу годами и который она, судя по всему, запомнила до конца своих дней.
Грохот.
Поднос выскользнул из ее пальцев, бокалы разлетелись по полу золотистыми брызгами. Звон стекла разрезал гул бара, но я едва его услышал. Все мое внимание было приковано к ней – к этой маленькой официантке, которая смотрела на меня так, словно я был самой смертью, явившейся по ее душу.
И, возможно, она была права.
Хреново. Очень хреново.
Я отпустил ее тогда. Приказал забыть. Надеялся, что она окажется достаточно умной, чтобы похоронить ту ночь в самых глубоких закоулках памяти. Но ее глаза говорили об обратном — она помнила все. Каждую секунду. Каждый выстрел. Каждое мое слово.
Свидетель, который не забыл – это проблема. А проблемы я решал одним способом.
Что-то неприятно кольнуло в груди. Жаль. Неплохая девчонка. В больнице, кажется, работала – я помнил бирку на ее куртке. Студентка-медик с двумя работами и усталыми глазами. Из тех, кто пашет, чтобы выжить, а не чтобы разбогатеть.
Я шагнул вперед, и она отшатнулась, вцепившись в край ближайшего стола. Побелевшие губы. Прерывистое дыхание. Она была в шаге от обморока или от того, чтобы броситься бежать.
И тут я наткнулся на Валерию.
Ривас стояла как вкопанная, не отойдя от порога пары шагов. Ее взгляд был прикован к той же девчонке – но совсем другой. Не профессиональный, не оценивающий. В нем было что-то... сломанное. Что-то голодное и отчаянное, как у человека, который много лет блуждал в пустыне и наконец увидел воду.
Шестеренки в моей голове заскрежетали, набирая обороты.
Бар «У Гарри». Официантка. Студентка-медик.
Алисия Ривас. Гринвилл. Бар «У Гарри».
Нет.
Нет, нет, нет.
— Алисия... — едва различимый голос Валерии, надтреснутый, как старое стекло. Она произнесла это имя так, словно оно было молитвой. Словно боялась, что если скажет громче – наваждение рассеется.
Мир вокруг меня на секунду замер.
А потом рухнул к чертовой матери.
Я чуть не грохнул дочку Ривас.
Причем дважды.
В переулке, когда она стала случайной свидетельницей. И сейчас, когда я уже прикидывал, как буду «подчищать хвосты».
Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение стягивало плечи. Кобура под пиджаком потяжелела на пару килограммов.
Вот же дерьмо.
Судьба определенно имела на меня зуб. Или чувство юмора – черное, как моя душа.
Глава 7. Вайлет
Костюм оплатил все, что я разбила.
Эта мысль крутилась в голове как заевшая пластинка. Он заплатил за мою ошибку. За мой страх. За то, что я не смогла сдержаться, увидев его лицо. И почему-то это волновало меня куда больше, чем женщина, сидящая напротив и называющая себя моей матерью.
Моя мать.
Слова отскакивали от стен черепушки, как горох от стены. Не цеплялись. Не находили отклика. Потому что моя мать – это та, что сейчас дома, у папиной постели, меняла ему повязки и уговаривала выпить хоть глоток воды. Та, что продала свою машину, чтобы оплатить мне учебу. Та, что каждое утро оставляла в холодильнике бутерброд, зная, что я его не съем, потому что некогда.
А эта… эта женщина с усталыми глазами и дрожащими руками была просто фотографией.
Я ее помнила. Не какие-то воспоминания о счастливом детстве или что-то подобное. Нет. Я помнила ее изображение в кулоне, который мама и папа подарили мне после окончания школы – тогда я и узнала, что мои родители на самом деле приемные. Не скажу, что меня это шокировало: в конце концов, я не слепая, и прекрасно видела, что у нас с ними совершенно никакого внешнего сходства: они оба – блондины, я – темненькая. И ростом высокие, в то время как я почти коротышка. Поэтому я скорее получила подтверждение своим мыслям, чем открыла для себя Америку.