- Закусываться будем?
Первый покачал головой.
- А смысл? Если они прибыли за тем же, что и мы, пусть работают.
- А если у них приказ положить всех? – возразил второй. – Допустим, чтобы погибли невинные? Орден не простит.
- Да… - задумчиво повторил первый. – Орден не простит.
- Какой план?
- Пока мало вводных. Давай посмотрим за гостями. Может быть, что-то удастся узнать. Но сами уже не начинаем. Ждем.
Осторожно выглянув из-под сети, наблюдатели долго, внимательно оглядывались и прислушивались к шумевшему лесу. Потом крадучись двинулись вглубь чащи.
Весь день её никто не тревожил.
Фиалка слонялась в пределах своего поводка и изнывала от скуки, тревог и мыслей. Скука объяснялась тем, что пленнице не дали вообще ничего, чем можно было бы себя занять. В конце концов, она уселась за туалетный столик и начала наводить макияж, используя косметику, стоявшую в стаканах. Впервые она задумалась, чья это комната и чья, собственно, косметика. Фиалка с ужасом представила, что все это принадлежит Кире, и её передернуло. Но потом словно что-то вселилось в неё, какой-то дух противоречия и вызова. Нерешительно замершая было, она резко пожала плечами и продолжила макияж.
Обводя контур губ ярко-красной помадой, Фиалка смотрела в глаза своему отражению и думала. Её всерьез зацепили слова Семера о необходимости определиться с отношением к Чертополоху. Зацепили отчасти как раз тем, что от неё требовали определиться. Но ввиду своего положения Фиалка осознавала, что это необходимо, иначе её разорвут эмоции. Пленница должна либо ненавидеть пленителя, либо относиться к нему с безразличием, либо…
Она замерла с приоткрытым ртом, и вдруг, совершенно не к месту, острое воспоминание о собственном туалетном столике пронзило её. Сколько раз она вот так сидела дома, в своей комнате. Большое зеркало, обрамленное стильными лампочками, куча ее фоток, воткнутых по контуру. Несколько дней она здесь, а её прошлая жизнь уже как будто в другой вселенной. Мама всегда говорила, что туалетный столик для женщины – это её раковина, домик, в котором можно спрятаться от окружающего мира и остаться наедине с собой. Вот и сейчас Фиалка отгородилась от всего, что её окружало, и даже толстая кожаная полоса на шее была сейчас практически неразличима. И именно в этом её домике Фиалку настиг он.
Чертополох… Ворвался в её мысли, в её уединение. Ворвался подобно урагану, влетел воспоминанием о их близости, ощущением прикосновений, отпечатком на сетчатке от пронзительного фиолетового взгляда. Конечно, она знала о стокгольмском синдроме, но была убеждена, что её чувства и ощущения – другое. Фиалка понимала, что как бы она не относилась к оборотню, он однозначно запал ей в душу. Вот только в качестве кого? Пленителя, убийцы, насильника? Или все же, как ни крути, первого мужчины, непохожего ни на кого из тех, с кем она общалась раньше? Сильного, независимого, дикого. Именно того, кто, хоть и при неприятных обстоятельствах, но дал ей познать истинное блаженство. Блаженство и желание повторить его снова и снова. Фиалка призналась себе, что хочет секса. Даже сейчас. Призналась с удивлением, потому что до встречи с Чертополохом, несмотря на ухаживания Ильи и их едва не совершившаяся однажды близость, она никогда не хотела секса и не думала о нем. Несмотря на молодость. Но Чертополоха она хотела.
Девушка закусила только что накрашенную губу.
Да, сказала она себе, ты его точно хочешь. Иначе почему об одном воспоминании о нем она чувствует влагу между ног? Почему, чтобы злиться на него за все, что он сделал, ей приходится прилагать усилия? Стокгольмский синдром? Но ведь Чертополох, по сути, не сделал с ней ничего криминального. Да, она сидит на ошейнике и её свобода ограничена, а жизнь, получается, вообще в его руках и зависит от его прихоти. Но он не бил её, не пытал, не причинял ей боли. Изнасиловал? Фиалка скептически скривилась, и отражение послушно повторило за ней, заодно залив щеки алым. Девушка не выдержала его взгляда и опустила голову. Даже мысли стали робкими, словно она отчитывалась перед родителями в потере девственности.
Ведь Чертополох её, по сути, не насиловал. Да, он был крайне настойчив, да, не слушал её робких протестов, но ведь она даже не сопротивлялась! Если разум и бастовал, то тело предало её сразу, как только оборотень коснулся его. Можно ли считать это изнасилованием? Она ведь даже ни разу его не отпихнула, даже не попыталась! Скорее, напротив. А теперь пробует свалить на него всё?