Крайности – не лучший способ решать конфликты, но всегда найдется паршивая овца, которая понимает, что запахло жареным, только почувствовав запах своей палёной шкуры. И Гоняев, похоже, думал, что отец застопорит меня когда придет его очередь. О, нет. Отпустив меня осматривать новую территорию, отец прекрасно понимал, что я начну все перестраивать под себя. Не мог не понимать. Предполагать, что Счетовод не просчитал последствия своего решения, – глупость. А она не свойственна ни моему отцу, ни человеку, получившему крайне точное прозвище Счетовод. Он поднял покосившуюся после мести Гроссова империю с колен. Сам дочистил тех, кто имел отношение к заказухе, а потом превратил империю в Империю. И я не собирался ни в чем ему уступать и тем более давать малейший повод усомниться в своих словах. «Правая рука» всегда работает в плюс голове. Она может как строить, выкладывая кирпичи стен, так и рубить головы, поменяв мастерок на меч. Или стилет. Кому что больше нравится.
– Чего-то я не понял, Босс, – Глок выдергивает меня из размышлений, и пальцем показывает на страницу раскрытой книги, когда я перевожу взгляд с проспекта, проносящегося за окном, на него. – Коффи, ну негр этот, маг что ли? Или типа экстрасенс из телека?
– Вроде того.
– А чего он тогда не свалит?
– Читай дальше, поймёшь, – усмехаюсь, неподдельному, чуть ли не детскому, разочарованию на лице охранника из-за отсутствия исчерпывающего ответа, и спрашиваю, – Понравилась книга?
– Ну да.
– «Зелёная миля»? – Гёте поворачивается, поднимает книгу, чтобы посмотреть обложку, и, хмыкнув, советует. – Фильм не смотри, пока не прочитаешь.
– Говно?
– Сам ты говно! – ржет любитель почитать немецкую классику. – Наоборот, советую посмотреть. Но только после книги, чтобы по полной накрыло. И «Шоушенк» тогда ещё в догонку найди. Там тоже про тюрягу. Подтянем тебе айкью.
– Гёте, завязывай забивать Глоку башку. Пусть сперва одно прочитает, а там сам посмотрит и решит подтягивать или нет.
Не могу сдержать улыбки, ведь по глазам Глока видно, что он не понял куда его собрались тянуть, но руки чешутся врезать Гёте за «по любой оскорбление», а потом ещё разок – со мной закусываться не станет из принципа, что Босса бить – себе дороже. Только все же, побуравив «умника» тяжёлым колючим взглядом, демонстративно открывает «Милю» и начинает читать, водя пальцем по строчкам и шевеля губами. Кто-то, увидев это со стороны, может сказать, что в охране у меня тупица, но лучше иметь дело с верным и не особо умным Глоком, чем ждать подлянки от таких, как Рыба.
– Стоять! – рявкаю раньше, чем понимаю, что привлекло мое внимание в проносящемся за стеклом пейзаже.
Боск давит на тормоза в пол, наплевав на то, что сзади могут не успеть оттормозиться, отвернуть и объехать, Глок всей своей тушей впечатывается в спинку сидения и шипит, что надо предупреждать о таких маневрах заранее. Не потому, что сам вхерачился, а из-за порвавшейся страницы.
– А ты пристегивайся! – кашляет Гете, которого придавило ремнем безопасности спереди, а сзади до полноты картины припечатало Глоком.
– Тихо все!
Я кручу головой, всматриваясь в людей, идущих по обеим сторонам улицы – мимо, скольжу взглядом по фасадам и вывескам и застываю, прикипаю к афише, на которой Эвридика замерла, смотря вверх. Прогнувшись вперед с широко разведенными руками, будто это и не руки вовсе, а крылья, и она сама – птица, поймавшая набегающий поток ветра, который поднимет ее в ту самую высь, куда направлен ее взор.
– Сидите тут, я быстро.
– Босс? – Глок выскакивает из машины следом за мной, но остается у дверей, услышав мой рык:
– Я сказал все остались в тачке!
Четыре полосы в обе стороны. Вечером. И я, идиот, выставляющий ладонь навстречу летящим машинам, будто так смогу их остановить и не оказаться под колесами или на капоте. Гудки, маты, моргающие дальним светом фары – все фон. Все это ненужное, рассыпанное чьей-то щедрой рукой, чтобы отвлекся. Только я иду, вклиниваясь в поток машин, останавливая их буквально в миллиметрах от собственных ног. Важное впереди. Нужное впереди, и вокруг него требуха обыденности.