— А кто? — спросила я максимально лаконично, чтобы не сбиться на хорей или ямб.
— Да все то же шапито! — Солнцев русской поэзии не затруднился зарифмовать и мой короткий вопрос. — Одна-две фигуры из Министерства культуры…
Тут, на наше счастье, Пете из толпы гостей кто-то помахал, и он оставил нас, коротко извинившись и веско пообещав:
— Встретимся у осетра.
— В четыре утра, — пробормотала Ирка и потрясла головой: — Б-р-р, невозможный человек! Кажется, я понимаю, как он получает финансирование на свои проекты. Не иначе, забегает в высокие кабинеты и давай там шпарить рэпом: «Откройте свой крантик и дайте нам грантик, под вашу задачку сделаем любую телепередачку!» — И чиновники дают ему деньги, чтобы он поскорее ушел.
— Ага, им же нужно блюсти стерильную чистоту своей бюрократической речи, — захихикала я. — Никак нельзя подцепить Петин вирус, иначе потом с трибун звучать будет: «По итогам прошедшего года благосостояние нашего народа увеличилось на двадцать четыре процента, за что следует благодарить в первую очередь президента…»
Ирка не выдержала и захохотала, тем самым привлекла к нам внимание. Головы и камеры, нацеленные на дверь, в которую еще не прошли ожидаемые випы, развернулись на звук жизнерадостного женского смеха, и к нам устремился еще один добрый знакомый.
— Иринушка! Еленушка! — Василий Кружкин двинулся через зал, раскинув руки и сверкая, как дискотечный шар.
Наш друг художник принарядился: сегодня на нем был поистине ослепительный пиджак из серебристой парчи. Не знаю, где Вася им разжился. Не иначе, в цирке: помнится, в детстве я видела подобное великолепие на тамошнем шпрехшталмейстере.
Под парчовым пиджаком застенчиво пряталась футболка с надписью, которая видна была лишь частично, и потому весьма интриговала. «ИТЕ НА» — читалось в просвете между бортами шпрехшталмейстерского лапсердака. Даже высшее филологическое образование не помогло мне с ходу придумать приличную фразу, в которую укладывался бы этот фрагмент. Лингвистическое чутье подсказывало, что футболка является не столько предметом одежды, сколько указателем направления движения туда, куда в нашем отечестве народная тропа не зарастет никогда. Уж слишком часто по ней посылают.
— Вася! — Ирка обрадовалась. — Ты-то здесь откуда?
— В самом деле, — поддакнула я, с интересом оглядывая нашего друга художника. — Вот уж кого странно видеть на мероприятии с министерскими!
— Министервские мне до лампочки, — подтвердил Василий, горделиво задирая бороду. — Мы, настоящие художники, на такие сборища ходим только с высшей целью — ради фуршета. Столы в том конце зала уже накрыты, и, уверяю как специалист, они не уступают лучшим голландским натюрмортам. А тут…
Он без приязни оглядел невзрачные фото, развешанные по стенам, поморщился, выдал экспертную оценку:
— Плюнуть не на что! — И застегнул пиджак, лишив меня надежды на то, что его полы разойдутся шире и подтвердят правильность моей трактовки таинственной надписи.
— Василий, кто это с вами? Мы знакомы? — За оттопыренный локоть Кружкина зацепилась холеная ручка с наманикюренными коготками, к парчовому плечу по-свойски притиснулась нарумяненная щечка. — Ой, а я же вас знаю! — Нара́щенные ресницы запорхали, овевая Ирку. — Это вы нарисованы на портрете Василия!
— Надо говорить: на портрете работы Василия, и не нарисована, а изображена, — наставительно проговорил Кружкин. — Знакомьтесь, дамы. Это Ирина, это Елена, а это Элеонора.
Имя новой знакомой он произнес так, словно сразу после «о» в нем был восклицательный знак, что недостаточно акцентировать интонацией — требовалось еще закатить глаза.
— Ой, прибыли, прибыли! — Эле-О! — нора отцепилась от рукава Кружкина, чтобы захлопать в ладоши.
Аплодируя, она унеслась от нас прочь, пристроившись к встречающим высоких гостей.
— И кто из них министр? — Я присмотрелась к группе холеных мужчин в хороших костюмах.
— И кто эта Элеонора? — Ирка даже не глянула на випов, уставившись на Василия.
Ее можно понять. С момента их знакомства, случившегося года три назад, Ирка была главной и единственной музой художника Кружкина. Это ее портрет принес ему мировую славу и сейчас украшал собой известную художественную галерею в Милане. Это ей он клялся в вечной и бескорыстной любви, без устали твердя о необходимости увековечить черты и формы Ирины Прекрасной на полотне в жанре ню. И вдруг на тебе: какая-то Элеонора!
— Ученица Мастера, — важно ответил Василий. И, поскольку это ничего не прояснило, добавил со вздохом: — То есть моя.