— Хочешь зайти?
— Нет.
На окраине мы шли по мокрой траве, потом поднялись на каменный крепостной вал. Я постелил газету на камень, и Брет села. По ту сторону темной равнины видны были горы. Дул сильный ветер, и тучи то и дело закрывали луну. Под нами чернели глубокие рвы укреплений. Позади были деревья, и тень от собора, и силуэт очерченного лунным светом города.
— Не горюй, — сказал я.
— Мне очень скверно, — сказала Брет. — Давай помолчим.
Мы смотрели на равнину. Длинными рядами стояли под луной темные деревья. По дороге, поднимающейся в гору, двигались автомобильные фары. На вершине горы светились огни крепости. Внизу, налево, текла река. Она вздулась от дождя, вода была черная и гладкая, деревья темные. Мы сидели на валу и смотрели. Брет глядела прямо перед собой. Вдруг она вздрогнула:
— Холодно.
— Хочешь вернуться?
— Пойдем парком…
Мы сошли с вала. Тучи снова заволакивали небо. В парке под деревьями было темно.
— Джейк, ты еще любишь меня?
— Да, — сказал я.
— Знаешь, я погибла, — сказала Брет.
— Что ты?
— Я погибла. Я с ума схожу по этому мальчишке, Ромеро. Я, наверное, влюбилась в него.
— Я не стал бы этого делать на твоем месте.
— Я не могу с собой сладить. Я погибла. У меня все рвется внутри.
— Не делай этого.
— Не могу с собой сладить. Я никогда не могла с собой сладить.
— Это надо прекратить.
— Как же я прекращу? Не могу я ничего прекратить. Посмотри.
Она протянула мне руку.
— Все во мне вот так дрожит.
— Не надо этого делать.
— Не могу с собой сладить. Я все равно погибла. Неужели ты не понимаешь?
— Нет.
— Я должна что-нибудь сделать. Я должна сделать что-нибудь такое, чего мне по-настоящему хочется. Я потеряла уважение к себе.
— Совсем тебе не нужно этого делать.
— Милый, не мучь меня. Как ты думаешь, легко мне терпеть этого несчастного Кона и скандалы, которые устраивает Майкл?
— Знаю, что нелегко.
— Не могу же я все время напиваться.
— Нет.
— Милый, пожалуйста, останься со мной. Ты останешься со мной и поможешь мне?
— Конечно.
— Я не говорю, что это хорошо. Хотя для меня это хорошо. Господи, никогда я не чувствовала себя такой дрянью.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Пойдем, — сказала Брет. — Пойдем разыщем его.
Мы вместе шли в темноте под деревьями по усыпанной гравием аллее, потом аллея кончилась, и мы через ворота парка вышли на улицу, ведущую в город.
Педро Ромеро был в кафе. Он сидел за столиком с другими матадорами и спортивными критиками. Все они курили сигары. Когда мы вошли, они посмотрели на нас. Ромеро поклонился улыбаясь. Мы сели за столик в середине комнаты.
— Попроси его перейти к нам и выпить с нами.
— Подожди. Он сам придет.
— Не могу смотреть на него.
— А на него приятно смотреть, — сказал я.
— Всю жизнь я делала все, что мне хочется.
— Знаю.
— Я чувствую себя такой дрянью.
— Будет тебе, — сказал я.
— Господи! — сказала Брет. — Чего только женщинам не приходится выносить.
— Разве?
— Ох, я чувствую себя такой дрянью.
Я посмотрел в их сторону. Педро Ромеро улыбнулся. Он сказал что-то сидящим с ним за столиком и встал. Он подошел к нашему столику. Я встал, и мы пожали друг другу руки.
— Не хотите ли выпить?
— Позвольте мне угостить вас, — сказал он. Он отодвинул стул и сел, безмолвно испросив разрешение у Брет. Держался он превосходно. Но продолжал курить. Сигара хорошо шла к его лицу.
— Вы любите сигары? — спросил я.
— Очень. Я всегда курю сигары.
Это придавало ему вес. С сигарой он казался старше. Я обратил внимание на кожу его лица. Она была чистая, гладкая и очень смуглая. На скуле виднелся треугольный шрам. Я видел, что он смотрит на Брет. Он чувствовал, что между ними что-то есть. Он, должно быть, почувствовал это, когда Брет пожала ему руку. Но он вел себя очень осторожно. Я думаю, он был уверен, но боялся сделать промах.
— Вы завтра выступаете? — спросил я.
— Да, — сказал он. — Альгабено был ранен сегодня в Мадриде. Вы слышали?
— Нет, — сказал я. — Тяжело?
Он покачал головой.
— Пустяки. Вот сюда. — Он показал на свою ладонь.
Брет потянулась к его руке и расправила пальцы.
— А-а, вы умеете гадать? — сказал он по-английски.
— Немного. Не хотите?