— Рабыня?
— Да, хозяин. — Я ответила мягко.
Догадывалась, что сейчас начнется игра.
Другая игра.
Не в фирды.
— Придуши меня!
— Придушить?
Тебя?
Я бы с радостью.
Но, кто тогда обо мне будет заботиться?
— Не до конца придуши.
Я видел, как ты душила Бердье.
Два раза душила.
И ему нравилось.
— Нравилось?
Хм.
Я не заметила.
— Нравилось, нравилось!
Ты же не смотрела в тот момент на причиндалы Бердье.
Когда его душила — не смотрела.
А они показывали, что Бердье в восторге был.
Я тоже так хочу.
Чтобы мне понравилось.
ЛЕГКОЕ УДУШЕНИЕ ПРИВОДИТ К ЭЙФОРИИ.
— Нууу.
Если ты так хочешь… — Я поняла, что старик Ханыманский — мазохист.
Придется его удовлетворить.
Удовлетворить удушением.
Я взяла веревку.
Обмотала вокруг шеи старика.
Шея у него дряблая.
Гусиная шея.
Начала душить.
Старик Ханыманский улыбался.
Блаженно улыбался.
Но по его причиндалам не было заметно восторга.
Наверно, потому что причиндалов не было у него.
— Всё!
Я всё! — хозяин постучал ладонью по моей коленке.
Я сняла с него веревку.
— Лучшего в моей жизни не было! — старик захохотал.
Захрипел.
Упал на ложе.
— Эй!
Хозяин! — я склонилась над ним. — Ты умер? — Я подождала. — Нет.
Спит.
Спит, как младенец.
СТАРИКИ — КАК МАЛЫЕ ДЕТИ, НО ТОЛЬКО С БОРОДАМИ.
Старик проснулся к вечеру.
Поужинал виноградом и инжиром.
— Приготовить тебе шашлык? — Я спросила.
— Не вздумай, — старик зашипел. — Не пытайся даже кормить меня мясом.
— Я хочу спать, — я улеглась на свою лежанку.
На солому, на полу улеглась. — Дай мне шкуру.
Солома колется.
Не хочу больше спать на соломе.
— Разбаловалась.
Рабыня…
— Мудрец Ханыманский.
Ты же не хочешь, чтобы моё тело чесалось от соломы?
Моя кожа нежная.
Она покроется пятнами.
Красными пятнами от расчесов покроется.
— Расшалилась, — хозяин снял с крючка шкуру.
Шкура какого-то животного.
Мягкая.
Нежная на ощупь.
— Как приятно! — Я растянулась на шкуре.
— Надо бы тебя высечь.
Плеткой.
— Я – не ты.
Мне не нравится, когда меня душат.
И когда бьют плеткой, — я зевнула. — Хозяин!
У тебя вид несчастный.
Как у Бердье.
Как у Бердье, когда я отказала ему. — Я закрыла глаза.
«Может быть, Ханыманский желает мне добра.
Желает по-своему.
По-дикарски.
Но чересчур.
Он ничего не понимает.
Я сыта его обществом…»
Я заснула.
СОН — КАК ВОДА, СМЫВАЕТ ВСЁ.
Снился мне ужастик.
Ужастик с парнем Бердье.
Будто бы Бердье склонился надо мной.
И смотрит в глаза.
— Уйди! — Я проворчала. — Сгинь из моего сна.
— Ты пойдешь со мной! — Бердье опустил ладонь на мою грудь.
— Ни за что! — Я вдруг осознала.
Поняла, что Бердье мне не снится. — Как?
Как ты прокрался в дом мудреца Ханыманский?
Сейчас хозяина позову!
— Я здесь! — старик Ханыманский выглянул с кухни.
Подошёл к моему ложу. — Женщина!
Отныне ты принадлежишь Бердье.
— Что?!!
Я принадлежу?
Бердье? — Я вскочила.
Прекрасная в своей наготе.
Глаза Бердье загорелись.
Глаза старика Ханыманский потухли.
— Я продал тебя, — мудрец Ханыманский поглаживал бороду. — Бердье купил тебя.
— Но…
Но у Бердье не было денег, — я кусала губы. — Он же нищий.
Живет в норе.
Питается кореньями.
— Да.
Это так! — Бердье сиял. — Живу в норе.
Питаюсь кореньями.
Но теперь буду жить с тобой.
В норе.
Ты будешь добывать нам коренья.
Деньги на тебя я украл.
В соседнем селенье украл.
И все до цента отдал мудрецу Ханыманский.
Так что ты теперь моя рабыня.
КОРЕНЬ ЗЛА, ЦВЕТОК ДОБРА.
— Что за ерунда!
Дикари! — Я заорала. — Покупаете меня.
Продаете.
Я не согласна.
— Мудрец Ханыманский, — Бердье отпрыгнул от меня. — Успокой её.
Она буйная!
— Твоя рабыня.
Ты сам её успокаивай! — старик Ханыманский все же был мудрец.
— Эй, рабыня! — Бердье отступил к стене.
Схватил вилы. — Успокойся!
Иначе я тебя вилами проткну. — В голосе Бердье появилась уверенность.
Уверенность в своей правоте.
— Вилами?
Проткнешь? — Я замолчала.
«И вправду проткнет.
С рабынями здесь не церемонятся.
Пожалуй…
Мне придется пойти с Бердье.
Может быть, даже — к лучшему.
Он живет в норе.
Будет отправлять меня в джунгли.
За едой.
За корешками и плодами.
Я тогда и сбегу».
СБЕЖАТЬ — ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ ЛЮБОЙ ДЕВУШКИ.
— Ладно, — я кивнула Бердье. — Я пойду с тобой.
Но…
На моих условиях.