— Условия диктую я, — Бердье расправил плечи.
Но вилы из рук не выпускал: — Ханыманский.
Дай мне мешок.
Мешок, который рабыня носит, как одежду.
Мешок из — под навоза.
Я прикрою её наготу.
Не хочу, чтобы односельчане пялились на мою рабыню.
На голую пялились.
— Мешок? — мудрец Ханыманский оказался вредным. — Мешок денег стоит.
— Я дал тебе деньги.
Много дал.
Дороже, чем цена этой рабыни.
— Те деньги у меня.
А за мешок нужны еще деньги. — Мудрец Ханыманский усмехнулся.
— Стыд и срам! — Бердье опустил голову. — Тогда мы побежим.
Быстро-быстро.
Чтобы не разглядели прелести моей рабыни.
— Как хочешь, — мудрец Ханыманский звенел монетами.
— Ханыманский.
Ты ещё пожалеешь.
Я дороже денег.
Любых денег.
— Ты не дороже денег! — мудрец Ханыманский захихикал. — Я же буду купаться в деньгах.
Как и хотел.
КУПАНИЕ В ДЕНЬГАХ — СОГРЕВАЕТ КРОВЬ.
— Дурак!
Ну и дурак!
— Раньше ты меня не посмела бы назвать дураком, — Ханыманский сдвинул брови.
— Раньше я была рабыня.
Твоя рабыня.
Теперь у меня новый хозяин! — Я прошипела с сарказмом. — Скажу больше, мудрец Ханыманский.
Я буду ублажать Бердье.
Лучше ублажать, чем тебя ублажала. — Повернулась к Бердье. — Согласен, милый?
— Как я прикажу, так и будешь, — Бердье задрал нос.
Отставил вилы.
Вилы упали.
На ногу старика Ханыманский грохнулись.
Мудрец Ханыманский завопил.
Зарыдал.
Бил себя в грудь.
Проклинал меня.
Бердье набросил мне на шею веревку.
Потащил за дверь.
— Веревка!
Веревка денег стоит! — старик Ханыманский орал вслед.
И, наконец, проклял нас.
Резко проклял.
ПРОКЛЯТИЕ ПРИЛИПАЕТ, КАК ПИЯВКА.
— Весело, — я бежала за Бердье. — С огоньком наша свадьба проходит!
— Молчи, рабыня, — Бердье дернул за веревку.
Я чуть не упала.
«Будь ты проклят, Бердье!
И ты, Ханыманский, проклят будь!»
Мы бежали по деревне.
Мальчишки неслись за нами.
Швыряли в нас грязью.
Тухлыми огурцами тоже кидали.
Мне и Бердье доставалось поровну.
— Не любят, тебя, Бердье, — я засмеялась.
Он снова дернул за веревку.
На этот раз я упала.
Бердье остановился.
И тут же какой-то переразвитый парень попытался ко мне пристроиться.
Сзади.
Как к собаке.
— Прочь! — Я отвесила парню оплеуху.
Он отлетел в грязь.
Все заржали.
Юмор у дикарей простенький.
— Маме!
Мамю! — Парень зарыдал.
Побежал к соломенной хижине. — Меня рабыня убила.
Она дотронулась до меня.
Я теперь прокаженный.
КТО ТРОНЕТ РАБЫНЮ, ТОТ ЗАРАЗИТСЯ.
— Бердье?
Что стоишь? — Я поднялась.
Надвигалась на своего хозяина. — Ржешь.
Твою собственность обижают.
Бежим отсюда.
А то маме, или мамю прибежит.
Тебе же достанется. — Я усмехнулась.
Мои слова подстегнули Бердье.
Через несколько минут мы уже выбежали за деревню.
На поле паслись бараны.
И были вырыты норы.
«Тааак!
Спальный раойн.
Раойн для бедных.
Некоторые копошатся в грязи.
Копают корни?»
— Здесь! — Бердье остановился около одной из нор. — Мой дом! — Произнес с гордостью.
— А что?
Нельзя что ли собрать в джунглях палок?
Построить шалаш?
Укрыть его камышом?
— Зачем?
Нам и в норах неплохо.
— Понятно.
Просто вы лентяи.
— Полезай! — Бердье кивнул на вход.
Вход в ад.
— Ни за что!
— Тогда ублажай меня здесь.
Как обещала.
И как должна.
Будешь жить на улице.
ЖИЗНЬ НА УЛИЦЕ НЕ ДЛЯ ДЕВУШЕК.
— Пожалуй, что в норе спокойней будет, — я встала на четвереньки.
Голосок мой был ласковый.
Обманчиво ласковый.
Если бы Бердье соображал об иронии…
То насторожился бы.
«Убью его.
В норе убью.
Сам напросился.
Напросился на женитьбу! — Я оказалась в норе. — Хм!
Здесь на так страшно.
Солома на земляном полу.
Сгнившая солома.
Светло.
Какие — то грибы светятся.
Освещают пещеру.
Надеюсь, что грибы не радиоактивные».
— Тесновато для двоих, — Бердье протиснулся за мной. — Но так даже лучше.
Я буду спать на тебе.
Рабыня. — Его голова уткнулась в мою попку. — Приступаем!
Начинаем любовь!
— Хозяин! — Я извернулась.
Перевернулась на спину. — Говорят, что умный понимает с одного раза.
Дурак понимает со второго раза.
А с третьего раза уже никто не понимает.
Так ты и не понял.
Не понял, когда я тебя предупреждала.
Предупреждала в камышах.
Я с тобой спать не буду.
Ни в каком виде.
Ты живи снаружи.
Вне норы.
— Как?
А ублажать?