Меня!
— Ублажать?
Тебя? — Я обхватила ногами шею Бердье.
Он сначала обрадовался.
Подумал, что началось ублажение.
Ведь так близко его голова к…
Но я сдавила.
Сдавила его шею.
Лицо Бердье стало наливаться кровью.
Превратилось в свекольное.
КРОВЬ ПРИХОДИТ, НО КРОВЬ НЕ УХОДИТ.
— Бердье!
Я тебя убью.
Выбирай.
Сейчас.
Или потом.
— Но…
Рабыня. — Голос «хозяина» стал плаксивый. — Ты не имеешь права.
Ты должна мне подчиняться.
Любой в селе скажет.
— Твои слова не имеют цены в селе.
А, если еще люди узнают…
Узнают, что ты обворовал кого — то в соседнем селе…
— Меня похвалят!
— Тогда я сбегу.
И расскажу в соседнем селе, кто их обворовал.
— Не надо! — Бердье испугался.
Стал синим.
Или от удушья посинел?
— Я предлагаю тебе сохранить лицо.
— У меня есть лицо.
— Так говорят.
Ты можешь рассказывать всем…
Кому хочешь рассказывай.
Обо мне.
Какая я послушная… рабыня.
Покладистая.
Умелая.
Веселая.
Красивая.
И в любви очень горячая.
Самая — самая я!
Твой авторитет повысится.
Тебе будут завидовать.
И даже принимать в богатых домах станут.
Если, конечно, у вас есть богатые дома.
— Меня будут угощать! — Бердье захихикал.
Видел мою красоту.
Но думал о еде.
«Нет.
Бердье не герой моего романа.
Я бы переспала…
Переспала бы с парнем, если он бы мне понравился.
У меня опыт съемки в откровенных галосериалах за плечами.
За плечами или за бедрами.
НО НИ ОДНА ДЕВУШКА, ДАЖЕ САМАЯ РАСПУТНАЯ, НЕ БУДЕТ С ТЕМ, КТО ЕЙ НЕ НРАВИТСЯ».
— А плясать обнаженная ты будешь?
Передо мной? — Бердье пошел на мировую.
Уже согласен.
ЛУЧШЕ, КОГДА ДЕВУШКА ОБНАЖЕННАЯ ПЕРЕД ТОБОЙ ТАНЦУЕТ, ЧЕМ ТЕБЯ ДУШИТ.
— Танцевать я люблю.
Но только перед теми, кто оценит, — я кивнула. — Мне нравится, когда мной любуются.
— Тогда вылезай? — Бердье промычал.
Веки его набухли. — Станцуй передо мной.
Наверху станцуй.
Люди увидят, как ты подобострастничаешь передо мной.
Вернее — подумают, что ты подобострастничаешь.
И, как ты обещала, мой авторитет поднимется.
— Только без излишеств, — я раздвинула ноги.
Отпустила шею Бердье. — Не заставляй меня танцевать, если я не захочу.
И, вообще, будь осторожен.
— Я ВСЕГДА ВСЕГО БОЮСЬ.
— Умничка! — Я выползла из норы.
«Даже немного жалко.
Жаль парня. — Я подумала. — Он ради меня воровал.
За меня все деньги отдал.
А мог их прогулять.
Деньги, наверняка, немалые.
Старик Ханыманский дешево бы не продал.
Меня бы не продал за пару центов.
Может быть, пожалеть Бердье? — я размышляла.
И тут же себя одернула. — Фифи!
Ты с ума сошла?
Бердье нищий.
Нищие доброту не понимают.
ДЛЯ НИЩЕГО ПРОЯВЛЕНИЕ ДОБРОТЫ — ПРОЯВЛЕНИЕ СЛАБОСТИ.
Бердье возгордится.
И тогда с меня не слезет…
Во всех смыслах не слезет».
Я начала танцевать.
Танцевала перед Бердье.
На поле, где дикари пасли баранов.
Ирония судьбы.
Но я не чувствовала себя несчастной.
Пока всё шло гладко.
«Беда будет, если меня кто-нибудь выкупит у Бердье, — я подумала. — Солидный дикарь купит.
Придется подстраиваться под другого. — И снова себя успокоила. — Фифи!
Не глупи!
Я убегу.
В ближайшее время сбегу.
ЛУЧШЕ ЖИТЬ ОДНОЙ, ЧЕМ С ДИКАРЯМИ».
Я танцевала.
Изгибалась.
Стали подходить люди.
Хвалили Бердье.
Цокали языками.
Восхищались мной.
Ещё бы!
Подобных танцев здесь не видели.
«Не надо слишком откровенных танцев. — Я спохватилась.
Вовремя. — Дикари никогда не видели танцев соблазнения.
Два дикаря уже дерется.
Из-за моих танцев.
Им в голову тестерон ударил. — Я сбавила обороты.
Примечала всё. — Рабыни тоже есть.
Кроме меня рабыни.
С веревками на шее.
Смотрят на меня с ужасом.
Со смесью восхищения и ужаса.
Они тоже так бы хотели.
И не могут понять, почему я так выделываюсь.
А должны понять.
Меня, якобы, хозяин заставил.
Заставил танцевать голой перед всеми».
ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ ТАНЦЕВАТЬ.
Вскоре я натанцевалась.
Достаточно.
Я подплыла к Бердье.
Танцевала перед ним.
Глазами показывала, что — достаточно!
— Рабыня!
Хватит! — Бердье понял. — Я приказываю тебе перестать танцевать!
— Да, мой хозяин!
Мой господин. — Поклонилась. — Слушаюсь и повинуюсь.
— Ах, какая рабыня! — пузатый дикарь закудахтал.
Жирный дикарь.
«Живет в норе, питается корнями, но толстый.
Надо будет осторожнее кушать корни», — я подумала.