Откуда у меня товар?
Я голая приехала».
Но не стала спорить.
С ДУРАКАМИ СПОРИТЬ — СЕБЕ ДОРОЖЕ.
— Мы отнесем товар на базар, — старик Ханыманский не унимался. — Если за него дадут хорошую цену, я продам его.
Если пожадничают, то оставлю товар себе.
— Как скажешь! — Я пожала плечами.
— Накинь одежду, — мудрец Ханыманский бросил мне мешок.
Тот самый мешок.
Вонючий.
Из — под навоза мешок. — А то на тебя глазеть будут.
С вожделением глазеть.
Особенно — Бердье.
Мерзавец Бердье.
Наглец Бердье.
Хочешь его? — Маленькие глазки хозяина буравили меня.
— ТОЛЬКО МОЛОДЫЕ ДУРАКИ ДУМАЮТ, ЧТО ДЕВУШКИ ИХ ХОТЯТ.
На самом деле девушки хотят комфорт.
Комфорт и спокой.
Зачем мне Бердье.
Он молодой.
Нищий.
С утра до вечера будет меня трахать.
Трахать в своей лачуге.
На земляном полу трахать.
Или в лесу.
Или на крыше.
И будет думать, что оказывает мне честь.
Нет уж, Ханыманский, — я усмехнулась. — Мне с тобой спокойнее.
Уютнее с тобой.
И сытнее.
А Бердье, наверняка, будет держать меня впроголодь.
Какими-нибудь корешками кормить станет.
Горькими.
Нет уж.
ЛУЧШЕ ЖИТЬ СО СТАРЫМ БОГАТЫМ ИМПОТЕНТОМ, ЧЕМ С МОЛОДЫМ НИЩИМ.
Я сказала.
И прикусила язычок.
«Мудрецу Ханыманский не понравится.
Не по душе придется, что я его назвала старым.
И импотентом назвала».
Но старик Ханыманский не принял это на свой счет.
Он не думал, что он старый импотент.
А был уверен, что старые импотенты — другие.
Мда…
Мудрец Ханыманский не совсем мудрец.
Совсем не мудрец.
— Ладно.
Идём. — Я сказала.
И пошла за хозяином.
А как бы я могла за ним не идти?
Старик набросил мне на шею петлю.
Вел меня за собой.
Как корову на веревке вел.
Мы пришли к горе.
К тому месту, где я очнулась.
И где на меня тогда глазели местные дикари.
Ничего не изменилось.
Дикари и сейчас стояли.
И на меня глазели.
Особенно Бердье.
У него искры из глаз летели.
Из дырявых портков выглядывало его вожделение.
Немаленькое вожделение.
— Где?
Где остатки гравибиля? — Я осматривалась. — Остатки, на которых я к вам упала.
Упала с горы?
— Вот! — мудрец Ханыманский указал на груду металла.
Металл лежал на шкурах.
Распилен на мелкие части.
Аккуратно сложен. — Этот металл и есть мой металл.
Товар.
Дороже его нет ничего в наших краях.
Кусками металла можно копать землю.
И выкапывать из неё клубни.
— А я думала отремонтировать гравибиль, — я пробормотала. — На чем же я вернусь?
Нет.
Я не отдам тебе свой товар.
— О, моя рабыня, — старик Ханыманский погладил бороду.
Самодовольно улыбался. — Я тебя ударю.
Ударю плеткой.
Тогда ты отдашь мне товар.
Признаешь его моим.
Подтвердишь на собрании.
— Неа.
— Тогда я буду бить тебя долго.
Ты согласишься.
Или умрешь.
После твоей смерти все достанется мне.
Потому что я – твой хозяин.
ЕСЛИ ТЫ ДЕВУШКА, ТО НЕ СПОРЬ С МУЖЧИНАМИ.
Забудь о своих местах.
Мы тебя не отпустим.
Зачем пропадать добру?
Кто отпускает корову на свободу?
— Я не корова, — я подняла подбородочек.
— Да.
Ты не корова.
Ты дороже коровы.
Даже не думай, чтобы сбежать.
Иначе я продену тебе в нос кольцо.
И буду привязывать тебя веревкой к столбу.
Ты — моя гостья.
— Гостья?!!
— Считай, что — гостья.
Я продам товар.
На базаре продам.
За него дадут столько денег, что мне хватит.
Хватит на всю жизнь.
— Значит, немного дадут, — я сыронизировала.
Но не стала добавлять, что жизнь у мудреца Ханыманский может оказаться короткой. — Зачем тебе деньги?
Ты и так богатый.
— Я хочу купаться.
— Купаться? — Я подняла брови.
В удивлении.
— Купаться в деньгах хочу.
Так приятно плавать в деньгах.
— Ага.
Понятно!
— Собрание!
Уважаемое собрание! — мудрец Ханыманский подтащил меня к толпе. — Не стойте около моего товара.
Я его продаю.
— Мы не уверенны, — раздались возгласы.
Возгласы недовольства. — Товар принадлежит обществу.
Девушка — тоже общественная.
— Захарский, — старик Ханыманский отпустил меня.
Поднял камень.
И ударил камнем в грудь бородатого мужичка.
Затрещали ребра.
Всё замолчали.
Мужик охнул.
Толпа отступила.
Оставила ударенного и Ханыманского друг против друга.
«Старик Ханыманский всё же мудрец, — я поняла. — Выбрал зачинщика.
Главного оппозиционера выделил из толпы.
ПРОТИВ ВСЕХ ВОЕВАТЬ ГЛУПО, А ПРОТИВ ОДНОГО — МУДРО».