Он вновь положил телефон на стол. Звонок окончен, но тишина, что воцарилась за столом, была куда громче любого разговора — она обволакивала, как густой туман над Ханганом в полночь, наползала, как тень от небоскрёба в Хондэ, давала в грудь, как бас из клуба в Итэвоне, висела, как влажный воздух после дождя в Каннаме, и в этой тишине Гён-хо смотрел на внучку. В его глазах читался один-единственный, невысказанный вопрос, который теперь витал в воздухе, как запах соджу в стакане.
«Кого же мы впускаем в свой дом?»
ОБЕД ДВУХ ХИЩНИЦ
Третий этаж Galleria. Ресторан «Le Pré» встречал гостей прохладной тишиной, контрастирующей с гулом торговых залов ниже — будто кто-то надел наушники с шумоподавлением и оставил только эхо собственных шагов по мрамору. Стеклянные стены открывали вид на Апгуджон-ро, где вечерний Сеул начинал зажигать неоновые огни: вывески Gucci мигали розовым, Chanel — золотым, а где-то внизу, у входа в Louis Vuitton, вспыхивали фотовспышки инфлюенсеров, снимающих сторис с новыми сумками. Воздух пах белым трюфелем, свежими устрицами, дорогим парфюмом — и чем-то ещё. Напряжением, густым, как дым от гриля в «Хвегакван».
За столиком у окна сидели две женщины, воплощающие разные грани элиты. Пак Ми-ран в своём кожаном бунте от Balenciaga выглядела как воплощение дерзкого протеста: чёрные ботинки с металлическими пряжками, платье с асимметричным вырезом, будто она только что вышла с подпольной вечеринки в Итэвоне и решила не переодеваться. Напротив — Ким Джи-вон в идеально скроенном костюме-двойке от Alexander McQueen, классическом и безжалостном: белая рубашка с острыми воротниками, брюки с идеальной стрелкой, волосы собраны в низкий хвост, как у CEO, которая только что вышла из переговорной на 42-м этаже, где закрыла сделку на миллиард вон, не моргнув глазом.
Официант с безупречными манерами — белые перчатки, лёгкий поклон — только что обслужил их: перед Ми-ран стояла тарелка с фуа-гра и фигами, политыми бальзамическим кремом, рядом — крошечные тосты с икрой белуги; перед Джи-вон — салат с лангустинами и авокадо, украшенный микрозеленью, и пара устриц Gillardeau на льду, с долькой лимона. В хрустальном графине плескалось белое бургундское — Puligny-Montrachet Premier Cru, 2018 года, с нотами лимона и миндаля.
— Итак, твоя галерея готовится к выставке молодых корейских художников? — Джи-вон сделала небольшой глоток вина, её взгляд скользнул по залу, отмечая знакомые лица: вот прошла жена вице-президента Samsung в платье от The Row, вот — арт-директор Hybe с айфоном в чехле Supreme, болтающий по AirPods. — Слышала, Чон Иль-нам представит новую серию. Говорят, он использует экстракт кимчи в качестве фиксатива. Это гениально или безумно?
Ми-ран улыбнулась, вращая ножку бокала между пальцами.
— В современном искусстве грань между гениальностью и безумием тоньше паутины, Джи-вон-а. Но его работы… они пахнут настоящей Кореей.
Обе рассмеялись — звонко, но сдержанно, словно боялись разбить хрусталь.
— Да, такую Корею лучше не показывать туристам, — добавила Джи-вон, вытирая уголок глаза.
— А в твоём мире, — парировала Ми-ран, — пахнет потом и глянцем.
— И деньгами, — кивнула Джи-вон. — Мои девочки из Eclipse репетируют до полуночи, а в шесть утра — съёмки. Айдолы не стареют, если не спят.
Обе засмеялись снова, но теперь в их голосах звенел металл — как цепи на сумке Chanel.
Разговор тёк плавно, как вино в бокалах: они обсуждали новые коллекции — кто из дизайнеров дебютировал на Seoul Fashion Week с коллекцией из переработанного пластика; последний скандал в мире искусства — как один коллекционер купил NFT за 69 миллионов, но забыл оплатить газ и потерял всё; предстоящий аукцион Sotheby’s, где, по слухам, уйдёт картина Ли Уфана за рекордную сумму. Но под этой светской гладью скрывалось напряжение — как ток, бегущий под водой, как бас в наушниках, который чувствуешь грудью, но не слышишь.
Где-то в зале звякнул бокал — официант разлил шампанское для пары за соседним столиком. Джи-вон отпила ещё вина и жестом указала на наряд подруги — лёгким движением пальца, как дирижёр.
— Это платье… Оно на тебе смотрится как вторая кожа. Бунт против всего нашего гламурного мирка, да? Или что-то другое? — Её глаза блеснули. — Когда я увидела тебя в нём, подумала: «Вот она, настоящая Ми-ран. Та, что может позволить себе бунтовать против обстоятельств».
Ми-ран почувствовала, как что-то сжимается внутри — не напряжение, а предчувствие. Комплимент был точным, как удар в спину завёрнутый в шёлк стилетом.
«Чинча, Джи-вон-а, ты всегда умела бить в самое сердце.»
— Иногда нужно напомнить себе, кто ты есть на самом деле, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как тиканье её Cartier.