Джи-вон чуть наклонила голову, как хищная птица, высматривающая новые детали в повадках жертвы. Её мозг, отточенный на создании образов, уже работал: «Религиозный мотив. Аскетичная эстетика. Загадочное прошлое, возможно, травма. Странно, но… интересно. Можно обыграть. „Заблудшая душа, ищущая покоя“ — сильный нарратив для дебютного альбома».
Ин-хо вздохнул. Тяжело, сдавленно, как человек, вынужденный обнажить самое-самое сокровенное перед чужими людьми. Его голос стал тише, почти шёпотом, полным благоговения.
— В храме… Айчи Сэнмон.
Он произнёс название так бережно, будто боялся лишним звуком осквернить святость этих слогов. Для Джи-вон и Ми-ран это был просто набор японских звуков — экзотично, не более того. Мало ли храмов в Японии.
Но вот Со-юн…
Сначала она просто замерла. Буквально. Дыхание остановилось. Потом медленно, очень медленно, повернула голову в его сторону. Её глаза, широко раскрытые, уставились на его профиль — на идеально смиренное, почти скорбное выражение лица. В её голове что-то щёлкнуло. Сначала смутное воспоминание… потом ясная картинка из школьного реферата по мировой культуре…
И тогда её накрыло.
Она резко, почти судорожно, закрыла лицо ладонью. Плечи задрожали. Сначала это был тихий, сдавленный звук, потом — настоящий, чистый, заразительный хохот. Он вырвался из неё помимо воли, звонкий и до слёз. Она попыталась сдержаться, схватившись за живот, но тщетно. Даже ударила ладонью по колену — точь-в-точь как её харабоджи, Пак Гён-хо, когда тот смотрел по телевизору свои любимые старые комедии.
— Со-юн! — прошипела Ми-ран, от стыда и непонимания покраснев до корней волос. — Что за манеры?! В таком месте!
Но Со-юн уже не могла остановиться. Она вытирала слёзы, смеясь так, что едва могла дышать. Весь её светский лоск, вся выдержка дочери из хорошей семьи испарились, уступив место чистому, детскому веселью.
А Ин-хо сидел перед ними в образе идеального, смиренного послушника. Руки сложены на коленях, взгляд опущен в стол, в позе полной отрешённости. Будь рядом бритва — он выглядел бы готовым в любой момент обрить голову и отречься от мира.
Наконец, сквозь приступ смеха, Со-юн смогла выдохнуть, задыхаясь:
— Айчи Сэнмон Нисодо… — фыркнула она, — это женский монастырь!
Пару секунд в воздухе повисла абсолютная, оглушительная тишина. А потом реакция прорвалась хором, но каждая — со своей уникальной интонацией.
Ми-ран, резко выдохнув, с выражением полного краха всех её попыток понять эту ситуацию:
— Фигляр!
Джи-вон прищурилась. Но уголки её губ дрогнули, а затем расползлись в широкую, безусловную улыбку охотницы, которая только что осознала, что добыча не просто хитра — она гениально, дерзко игрива. Её оценка изменилась мгновенно: не странный, а «остроумный». Не религиозный, а «мистификатор».
— Паяц, — произнесла она почти с нежностью, вкладывая в это слово новый смысл.
Со-юн, снова заходясь смехом, ткнула пальцем в сторону Ин-хо:
— Ин-хо, щибаль, иди в стэнд-ап! Я буду твоим фанатом!
Ин-хо поднял глаза. Медленно. Скромно. И в этих разноцветных глазах — каром и янтарном — вспыхнула та самая, едва заметная искорка лицедейства. Та, что означает: «Да. А чего вы ждали?»
Он не сказал ни слова. Просто сложил ладони вместе, как в молитве, чуть склонил голову… и сделал крошечный, невинный поклон — точь-в-точь как послушник, принимающий благословение.
Вызвав тем самым уже общий смех за столом. Занавес.
— Да, у тебя определённо талант, — продолжила Со-юн, её голос ещё дрожал от смеха, но в глазах уже появилось серьёзное любопытство, как у человека, который только что нашёл в старом кармане билет на концерт любимой группы.
Ин-хо чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к отзвукам её слов в тихом гуле ресторана, и мягко улыбнулся — той улыбкой, которая не обещала ничего и в то же время всё.
— Талант… — повторил он, и улыбка стала чуть печальной, задумчивой, как будто он говорил не о себе, а о ком-то очень далёком. — Это когда ты сам не понимаешь, как это получается. А другие смотрят и говорят: «Талант?»
Он сделал паузу, позволив фразе повиснуть в воздухе — ровно настолько, чтобы она могла быть истолкована как угодно: и как скромность, и как сомнение, и как горькая шутка над самим понятием.
Лёд в его стакане тихо звякнул, будто подыгрывал.
— А если уж вы, — он кивнул в сторону Джи-вон, легчайшим движением головы, почти незаметным, — утверждаете, что можете лепить звёзд из сырой глины…
Он развёл руками, изображая лёгкое, почти детское недоумение: