Ин-хо, дойдя до воображаемой отметки — замер. Не просто остановился. Он встал в позу — одна рука в кармане, вторая касалась ворота рубашки, взгляд был направлен куда-то вдаль, за горизонт, полный юношеской мечтательности. Он выдержал паузу, давая образу закрепиться. Потом медленно повернул голову и через плечо бросил в сторону «зрительного зала» (то есть на них) тот самый взгляд — пронзительный, полный немого вопроса и обещания одновременно. Взгляд, от которого у девочек-фанаток ёкает сердце.
Он зафиксировал этот романтический образ. И в следующее мгновение, безо всякой подготовки, без намёка на напряжение, тело его взорвалось движением.
Сделав вдруг резкий разворот на 90 градусов — мощный толчок и чистое, высокое сальто назад разрезало воздух в тесном пространстве коридора. Джинсовые полы рубашки взметнулись. Ещё не коснувшись пола, используя инерцию падения, он вписал в движение быстрый, слитный перекат через плечо (ролл), мгновенно оказавшись на ногах в низкой, собранной стойке. Без паузы, почти от самого пола, мощным толчком он вытолкнул себя в прыжок с поворотом на 360 (аэриал), который плавно, по дуге, перешёл в стойку на руках. Тело вытянулось в струну на секунду, демонстрирующую невероятный контроль, а затем последовала серия резких, отрывистых фляков — не гимнастических, а уличных, с характерным закидыванием ног и работой корпуса, — которые понесли его, подобно разорвавшейся пружине.
Всё это заняло меньше пяти секунд, но казалось, будто время замедлилось, чтобы успеть за этим взрывом. Акробатика была не цирковой и не спортивной, а какой-то странной, уличной, брутальной и в то же время невероятно точной. Он не заботился об одежде, о безопасности, о пыли и мелком мусоре на бетонном полу — он заботился только об энергии, о взрыве, о чистом, физическом воплощении зрелищности.
И завершив эту яростную дугу последним, акцентированным фляком, остановился. Ровно на том же месте, с которого начал. В метре от Джи-вон и её помощников. Дыша чуть чаще, но не запыхавшись. Его взгляд снова был прикован к ней. Вопросительный. Выжидающий. «Ну?»
И она, Богиня этого мирка, снова оправдала его ожидания. Их немой диалог продолжался.
— Хорошо, — сказала она, и в её глазах горели огни. — Теперь убери акробатику. Оставь только… намёк на эту силу. И дай мне немного романтики. Чистой. Там, в зале, — она кивнула в сторону сцены, — будет много девочек. Дай им то, о чём они мечтают.
Ин-хо кивнул. И в следующую секунду стал другим. Словно кто-то выключил внутри него дерзкого акробата и включил юного Фавна.
Плечи его опустились — не расслабились, а стали мягче, податливее. Голова чуть склонилась набок, прядь чёрных волос упала на лоб. Его взгляд изменился кардинально: из-под полуопущенных ресниц он смотрел тёплым, почти нежным, немного застенчивым светом. Он сделал шаг вперёд — не шаг, а скольжение, словно шёл не по бетону, а по поверхности тихого озера. Руки медленно поднялись — ладони открыты, развёрнуты к воображаемым зрителям, как будто он предлагал им что-то невидимое, но бесценное: мечту, надежду, первый поцелуй. Он повернулся — плавно, как в медленном вальсе, всем корпусом, увлекая за собой взгляд. И в финале — замер, глядя прямо в пустоту зала, прямо в воображаемую камеру. Его глаза — карий и янтарный — теперь не сверкали вызовом. Они светились изнутри. Обещанием.
Затем его взгляд оторвался от призрачной толпы и упал на замершую в двух шагах Розалинду. Он протянул к ней руки — не требовательно, а как нечто само собой разумеющееся. И она, помимо своей воли, двинулась навстречу, словно её ноги действовали сами. Он мягко взял её за руку, не сжимая, а лишь касаясь, и заглянул ей в глаза так глубоко, что она забыла дышать. Потом, не отпуская её взгляда, он сделал широкий, выразительный жест свободной рукой — повелительный и в то же время приглашающий, описал ею дугу, словно очерчивая портал в иной мир. Жест был полон такой античной, вневременной грации, что в нём безошибочно угадывался юный Аполлон, завлекающий испуганную нимфу Дафну в тенистые рощи.
И он произнёс голосом, который был тише прежнего, но оттого ещё более слышным в наступившей тишине, голосом, окрашенным в тона мёда и шёпота листвы:
— Пойдём, о нимфа! Солнце уже клонится к Гесперидам, а в тени лавровых рощ… звучнее стрекот цикад.
Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной, густой, как смола. В ней застыли все: затаившие дыхание техники, стилисты с забытыми в руках утюжками, даже вечно спешащие ассистенты.
А потом тишину разорвал взрыв.