— Она сказала «содействие», — фыркнул он, всё так же глядя в экран. — Содействие — это не значит бросать всё и бежать. У стажёров всегда «срочно». Подожди.
Розалинда сжала кулаки. Угрозы здесь могли не сработать. Этот человек был слишком важен, слишком уверен в своей незаменимости.
Но времени не было.
Она сделала шаг вперёд и, не повышая голоса, но очень чётко, сказала:
— Саджан-ним Ким Джи-вон ждёт результат через десять минут. Если его не будет, она придёт сюда сама. Вы хотите объяснять ей, почему проигнорировали её прямое указание, пока «занимались серьёзной работой»?
Он медленно повернул к ней голову.
В его глазах мелькнул не страх — расчёт. И этот расчёт был на стороне Джи-вон.
Бормоча проклятия под нос, он и пересел на другое кресло за пультом.
—И не дыши мне в затылок.
Розалинда отступила на шаг, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется заслуженным удовлетворением. Вторая стена тоже дала трещину.
— Нужен минус. Сейчас, — выдохнула Сэбёк-хва, протягивая флешку так, будто от неё зависела жизнь. — Вот исходники: студийная многодорожка, демо и старый концертный лайв.
Звукооператор — в массивных наушниках, с глазами, привыкшими выхватывать глитчи на спектрограмме, — уже двигался автоматически: подхватил флешку, воткнул в порт, открыл проект в DAW и одним движением разложил дорожки по окнам. Его пальцы бегали по клавиатуре быстрее, чем он успевал говорить: solo, mute, проверка фазировки, быстрый прогон через спектральный анализатор. Он подвинул фейдеры, выровнял пики, щёлкнул по плагину шумоподавления — и в наушниках тут же зашипел очищенный сигнал. Он работал так, будто собирал оружие вслепую: точно, быстро, без единой лишней паузы.
— «Опера №2»? — пробурчал он. — Серьёзно?
Но пальцы уже летели к разъёму. Он заглушил канал живого вокала Eclipse и моментально развернул новый проект в DAW.
— Что конкретно тебе нужно?
— Чистая минусовка, но с душой, — затараторила Сэбёк-хва, заглядывая ему через плечо. — Темп сто двадцать восемь. Основной вокал — убрать полностью. Оставить оркестровую подложку, синтезаторные пады и ударные. Особенно тарелки. Фальцет — вырезать через фазовое вычитание, иначе останутся призраки. В припевах — реверберация большого зала, decay примерно две и четыре секунды. И… — она сглотнула, — пожалуйста, не трогайте драм-филл перед финальным взлётом. Это ключевой момент.
Звуковик лишь кивнул взглянув на стажёрку с уважением.
— Фальцет — это боль, — пробормотал он, увеличивая спектрограмму. — Придётся вручную.
Он работал как хирург. Ювелирно вырезал частоты, где голос прорывался сквозь оркестр. Концентрация была абсолютной.
Наконец он откинулся назад.
— Ладно. Чисто. Теперь атмосфера.
Реверб. Коррекция. Баланс.
Когда он нажал пробел, комната наполнилась звуком. Это была уже не песня. Это была инструментальная симфония — мощная, холодная, космическая. Без слов, но с тем самым ощущением взлёта, ради которого люди и слушали эту музыку.
Сэбёк-хва выдохнула, словно задерживала дыхание все эти минуты.
— Это… идеально, — прошептала она. — WAV максимального качества и сразу MP3 на флешку. Спасибо. Огромное.
— Беги, — отмахнулся он. — И скажи тому, кто это придумал… что он сумасшедший. В хорошем смысле.
Он снял наушник и добавил уже другим тоном:
— И передай ему ещё кое-что. Когда он выйдет — я сам сяду за пульт. Буду вести его голос живьём. И в момент финального взлёта… дам эхо. Пусть зал это почувствует. Если он, конечно, потянет.
Он посмотрел на неё уже как на союзника.
— Так что пусть поёт так, чтобы мне было приятно его послушать. Договорились?
Сэбёк-хва кивнула — глаза блестели.
— Договорились. Спасибо вам. — она поклонилась и развернувшись побежала докладывать об исполнении.
НЕАДЕКВАТНОСТЬ И АЛЬТРУИЗМ
В тягучей, наполненной гулом тишине командного пункта Джи-вон, чтобы разрядить обстановку, кивнула на ряд мониторов, где под оглушительные крики зала отплясывали на сцене Eclipse.
— Не хочешь посмотреть вживую? У них сейчас лучший номер, — предложила она, стараясь звучать нейтрально. — Проход есть. Прямо отсюда видно.
Ин-хо лениво перевёл взгляд на экраны, где мелькали синхронные, выверенные до миллиметра движения и сияющие улыбки айдолов. Его лицо осталось абсолютно бесстрастным. Он даже не приподнял бровь от интереса. Просто покачал головой и вернулся к созерцанию своей пустой кружки.
Джи-вон почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — острая, личная обида. Это был её самый успешный проект, гордость карьеры, явление национального масштаба. И этот мальчишка отмахнулся от него, как от назойливой мухи.