У нее не было ни одежды, ни обуви. Ее туфли потерялись во время падения, а окровавленные, перепачканные и изрезанные обрывки униформы и белья давно сгорели в пламени очага или плиты. Из-за этого ей постоянно приходилось кутаться в какие-то старые тряпки и совать босые ноги в протекающие резиновые боты. Вокруг нее лежал чужой для нее и, наверняка, враждебный ей мир. Но самое главное, ей некуда было идти. Она была преступницей, поднявшей руку на членов Императорского Дома и поэтому заслуживающей казни. Ее, очевидно, не искали только потому, что она уже считалась мертвой. Но даже такой ценой она так и не смогла выполнить возложенную на нее миссию. Даже если бы она каким-то чудом вернулась домой, она бы не имела права посмотреть в глаза своим товарищам.
За окном мелькнули далекие отблески света, заставив ее брезгливо поморщиться. Сюда шел филит - единственное живое существо, с которым она делила кров эти долгие месяцы. Она испытывала по отношению к нему сложные и противоречивые чувства. Он был отталкивающим на вид, неопрятным и гадким, а от его темных перепутанных мыслей разило остро-гнилостным запахом безумия. Но он не дал ей уйти за грань, ухаживал за ней, когда она была бесчувственной сломанной куклой, лечил ее и поддерживал в ней подобие жизни, пока она не стала достаточно сильной, чтобы запустить процессы регенерации. Позднее его мысли, которыми он незаметно для себя поделился с ней, дали ей знание местного языка и какое-то понимание здешних реалий, пусть даже и прошедшее через запутанные коленца и коридоры его изломанной и искаженной души.
За это она терпела его, готовила ему еду, поддерживала чистоту и порядок в его неустроенном обиталище и покорно исполняла его сексуальные фантазии, кроме, разве что, самых извращенных. Это был, своего рода, симбиоз двух изгоев, у которых не было не только будущего, но и настоящего.
Проблески света были уже совсем рядом, и женщина начала готовиться к его приходу. Она поднялась из-за стола и, сделав несколько шагов, встала посреди комнатки, прямо напротив входа - он пугался неожиданных движений из темноты и постоянно боялся, что за время его отсутствия в хижину проникнет кто-то чужой, чтобы завладеть его скудным имуществом. Следующим движением она, зябко поведя плечами от холода, сняла с себя покрывало, в которое она куталась, и, свернув его в комок, швырнула на лежанку. Ей было неприятно представать перед кем бы то ни было, даже перед ним, оборванной нищенкой, а его похотливые взгляды, которыми он буквально шарил по ее телу, чье совершенство не портили даже шрамы от заживших ран, давно уже не трогали ее.
Однако на этот раз все было по-другому. Она слишком глубоко ушла в свои мысли и поэтому не сразу поняла, что снаружи доносятся шаги не одного, а двух человек. Одним из них был "ее" филит, но вместе с ним был и какой-то другой, чьи мысли были наполнены смесью презрительного недоверия и похоти.
Дверь со скрипом отворилась, и свет фонаря, который держал в руках один из филитов, осветил ее неподвижную обнаженную фигуру.
- Молодец, хорошая девочка! - в голосе "ее" филита явственно слышались хвастовство и даже что-то вроде гордости. - Видишь, как я ее выдрессировал! Теперь иди, займись всем, чем положено!
Она послушно повернулась и занялась своими привычными вечерними делами - разожгла огонь в очаге, от которого сразу же стало теплее и уютнее, растопила плиту и загремела сковородками и кастрюлями, разогревая ужин. Все это время она старательно не обращала внимания на второго филита, который буквально не отрывал от нее своего липкого жадного взгляда, но, конечно, рассмотрела и разглядела его во всех подробностях. Высокий, ростом даже чуть выше нее, и довольно плотный, хотя и не толстый. Наверное, сильный - об этом говорили большие мощные руки с корявыми ладонями и грубыми пальцами. И не отягощенный интеллектом: его мысли были простыми и открытыми; читать их можно было, даже не напрягаясь.
Она выставила на стол тарелки с едой и вернулась в свой угол, к плите. Все равно, в хижине было только два столовых прибора. Гость и хозяин принялись за еду. Они были голодны и поэтому жевали торопливо и неопрятно. От этого у нее совершенно пропал аппетит, хотя она практически ничего не ела с утра.
- Иди сюда, моя девочка! - "ее" филит говорил нарочито медленно и внятно: она до сих пор не выдала свое знание языка, поэтому он общался с ней только самыми простыми командами.
Она с неудовольствием сделала несколько шагов по направлению к столу. Возле плиты было, по крайней мере, тепло, а здесь по голым ногам сразу же мазнула неприятно холодная струйка воздуха от двери.
- Разве она не прекрасна?! - филит по-хозяйски положил руку на ее бедро. - Разве она не стоит двадцати брасов?!
- Стоит! - хрипло произнес высокий, облизав губы. - Господа в городе будут платить за час с ней и пятьдесят, и даже сто брасов!
- Так мы договорились?!
- Да! Как и обещал: тысячу брасов сразу и десять процентов от того дохода, что она будет приносить, за вычетом затрат на содержание.
- Идет! - лицо "ее" филита расплылось в довольной улыбке. - А сейчас иди сюда, моя девочка! Становись на колени! Сделаешь сначала ему, а потом мне! А потом мы с тобой еще немного поиграем!
Ее передернуло от отвращения. От высокого филита шел неприятный запах, и весь он сам был каким-то омерзительным, скользким, а его мысли были просто отвратительными. Заниматься сексом еще и с... этим, а затем быть проданной в бордель?! Нет уж!
- Хватит выделываться! - "ее" филит, подскочив, хлестнул ее по щеке - открытой ладонью, чтобы не испортить товар.
Сейчас она была для него товаром - это она безошибочно считывала из его похотливо раскрывшегося мозга.
- Нет!
Густо-синий кровавый вал внезапно поднялся в ней, захлестнув ее с головой. Когда она пришла в себя несколько минут спустя, все было кончено. Оба филита были мертвы. На их лицах застыло выражение крайнего ужаса - она не сразу выжгла им мозги, заставив их хорошенько пострадать и прочувствовать все ее отчаяние и унижение.
Хватит! Не заводись снова! Выполнив несколько дыхательных упражнений, она пришла в себя, восстановив душевное равновесие. Она не испытывала абсолютно никаких угрызений совести, но оставаться здесь больше было нельзя.
Штаны обоих филитов были насквозь мокры и воняли, поэтому их пришлось бросить, но ботинки, рубашка, свитер и грубая куртка высокого пришлись ей почти впору - хотя бы по росту, хотя и висели на ней, как на вешалке. Соорудив набедренную повязку из единственного в хижине более-менее чистого полотенца, она оделась, обмотав покрывало вокруг бедер на манер юбки и подпоясавшись трофейным ремнем как кушаком. Преодолевая брезгливость, обшарила карманы обоих филитов, найдя у высокого довольно толстую пачку потрепанных банкнот, вскрыла тайник под подоконником, откуда вытащила еще несколько бумажек, вооружилась железным прутом, который обычно таскал ее покойный сожитель.
Перед уходом она вынула из очага горящее полено и бросила его на лежанку. Дождавшись, пока валявшееся на ней тряпье как следует разгорится, испуская клубы серого вонючего дыма, она покинула хижину, оставив за собой открытую дверь, куда немедленно рванулся ветер, раздувая пламя.
Разгорающийся пожар вскоре остался только яркой точкой за спиной. Женщина, которую некогда звали Раэнке, уходила в ночь, холод и неизвестность.
Глава 10. Договор
Тусклый зимний рассвет, разгораясь медленно и неохотно, наконец, высветил одинокую женскую фигурку, медленно бредущую по обочине пустынной проселочной дороги, ведущей из ниоткуда в никуда.