Я постаралась не вдумываться в эти слова.
— Она дала Ашеру твой номер. Одному богу известно, как он умудрился его запомнить.
— Тэсс? — голос Ашера звучал слегка — хоть и не слишком — трезвее. — Твоя сестра звонила из-за «Дела»? — я услышала, как он театрально шепчет Генри: — У нас есть «Дело».
Дедушка Генри был мертв. Как и отец Вивви. Моя сестра считала, что привести меня сюда было ошибкой, а Ашер был готов рассказать обо всём Генри. Всё разваливалось на части — а больше всего — я. Я чувствовала себя бесполезной. Беспомощной, бесполезной и слабой.
— Отец Вивви покончил с собой, — я произнесла это вслух — словно это что-то доказывало. Словно если я заставлю себя почувствовать, я смогу хоть как-то совладать с болью.
— Бедная Вивви, — пробормотал Ашер. — Сначала её отец убил Тео, потом покончил с собой.
Ровно через три секунды Генри отнял у Ашера телефон.
— Тэсс, — голос Генри напрягся. — О чём он говорит?
Я открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.
— Тэсс?
На этот раз мне удалось произнести разборчивое предложение.
— Генри, вы можете забрать меня? — моё сердце колотилось о ребра. — Нам нужно поговорить.
ГЛАВА 37
Генри Маркетт водил гибридный автомобиль. Когда он подъехал к тротуару, Ашер растянулся на заднем сидении, так что мне пришлось забраться на переднее. Закрыв дверь, я заметила своё отражение в оконном стекле. Мои волосы выбивались из хвостика, некоторые пряди прилипли к моему лбу от пота. Я не смогла рассмотреть своё лицо достаточно хорошо, чтобы понять, выдавало ли оно то, что я могла вот-вот заплакать.
Довольно. С меня хватит. Слёзы бесполезны. Плакать не было смысла. Я сосредоточилась на Генри — и на бесспорном факте, что дела у меня хуже некуда.
Стоило мне увидеть выражение лица Генри — напряженный подбородок, опущенные уголки губ, глаза, в которых читалась смесь кружащихся в его груди эмоций — я знала, что не смогу ему соврать. Генри не был проблемой. Он не был пожаром, который нужно было потушить или ситуацией, с которой нужно разобраться.
Он имел право знать.
— Однажды кое-кто сказал мне не доверять предположениям, — произнес он. Он крепко сжимал руль и не сводил взгляда с дороги. — Так что не заставляй меня гадать, Тэсс. Скажи мне, во всём виновата пина колада или Ашер…
Говорил правду. Мой мозг закончил его предложение как своё собственное.
Я сглотнула и заговорила.
— Четыре дня назад, — тихо сказала я, — Вивви Бхарани сказала мне, что думает, что её отец убил своего пациента.
— Моего дедушку, — Генри напрягся.
Я кивнула, хоть он и не смотрел на меня — не мог на меня посмотреть.
— Говори, — грубо произнёс Генри. — Каждая деталь, каждое подозрение, всё, что ты знаешь, Тэсс.
Телефон. Голос на другом конце провода и тот, кому он принадлежал. Я рассказала Генри обо всём. Не только ради него. Но и ради себя. Я всё представляла, как отец Вивви подносит пистолет к своему виску. Представляла, как его кровь брызгает на стену.
Секреты обошлись нам слишком высокой ценой.
Так что я рассказала Генри. Возможно, какая-то часть меня хотела, чтобы он разозлился. Я хотела, чтобы он вышел из себя. Хотела, чтобы он винил меня так же, как винила себя я сама.
— Ашер знал? — Генри едва не подавился этими словами. Он мельком взглянул на Ашера — саморазрушительного, верного Ашера, с которым они дружили с самого детства.
— Он хотел тебе рассказать.
Я почти видела, как Генри подумал: «Но не рассказал».
— Я так понимаю, ни один из вас — включая твою сестру — не подумал рассказать об этом полиции, — это был не вопрос. Это было обвинение.
— Айви над этим работает, — вот и всё, что я могла сказать, всё, что я знала.
— Возможно, ты можешь доверить это своей сестре, — в мягком тоне Генри читалась сталь. — Но я точно не могу.
Осознание того, что я натворила, рассказав Генри, ударило меня с силой фуры, врезавшейся в легковую машину. Генри призирал профессию Айви. Он считал, что, решая проблемы, она несет за собой разрушения. Я знала, что он не станет скрывать эту информацию. Я знала это, но всё равно рассказала ему.
Потому что должна была.
— Делай, что должен, — сказала я Генри, — но помни, что если бы не Вивви, никто из нас не узнал бы правду. Она — единственная причина, по которой вообще есть над чем работать, и это стоило ей всего.
Её отца. Её дома. Наивной веры в то, что в мире есть люди, которые не станут её избивать.