«Я за знамение Божией благодати полагаю в том, кто из москвичей своего пастыря наставника и учителя, святителя Филарета почитает по Бозе, истинно слушает. Я скажу то, что никогда иного слова не слышал от Филарета митрополита, как на пользу души. Я приемлю за истину, что сам видел и слышал от уст Филарета, а слуху мира не верю. Люблю я его за премудрость и разум, а целую его твердость любви. Он уже ежели кого любит, то ежели любимый впадет в некое прегрешение, — исправляет таковое духом кротости. Кто его судит, а не дано от Бога судить, — я презираю. Никтоже честь приемлет, как токмо званный от Бога. Филарет николи совета не дает на худо. Что мне сперва не нравилось его, после я находил прекрасным. Время открывало очи — и даже святому откроет. Преподобного Ефрема и блудница уму-разуму научила: то уста или Божия, каков есть Филарет, не даст нам, горячим настоятелям, смысла, разума?.. Никогда не нажить такого мудрого пастыря граду Москве, как Филарет. Жизнь его лучше Платона, как сребро олова. Его намерения всегда человеколюбцы и превосходны. Пастырь, ангел Господень. Есть некто настоятельница в пастве его и почитает его за святого; и я почитаю единственно за праведную в женах, что праведно поступает, тако почитая своего святителя.
Сия душа не погибнет, благословение архиерейское исполнит в ней меру совершенства во спасение… Правда, не всегда Филарет по природе развивается в чувствиях нежных; но бывают черты премилые сердцу в светлости его лица и очес. Я об одном более всего Бога молю, дабы быть ему во святых. Пишу тебе, чадо мое, всегда почитай и тень своего пастыря Филарета… Век не забуду подвиги его, что врата не освятил и сказал об них как пастырь, правящий слово Истины. Вот черта пастыря и святителя. Вечность его ублажит за слово истины вовремя».
Время пройдет, и пожелание Фотия сбудется — Филарета причислят к лику святых. Отказавшись освятить арку, увенчанную языческим символом, Московский Златоуст освятил тем самым свои триумфальные врата, увенчанные символами христианскими!
Глава восемнадцатая
КОНЕЦ СВЕТА
1836–1837
1836 год суеверные люди ждали со страхом. В очередной раз какие-то шарлатаны нагадали и напредсказывали в этом году конец света. Особенно много таких предсказаний было в трудах европейских мистиков, к примеру у Иоганна Альбрехта Бенгеля. Не случайно и то, что Гоголь в это время написал комедию «Ревизор», кончающуюся гротескным изображением конца света — знаменитой немой сценой. Она и воспринималась в начале 1836 года, когда Гоголь впервые читал друзьям «Ревизора», именно с этим апокалиптическим оттенком.
«Мне всегда казалось вероятнейшим, что гадания о 1836 годе не сбудутся, нежели что сбудутся, — писал святитель Филарет наместнику Антонию. — Ибо если апостолам не дано в собственность разуметь времена и лета, то мудрено, чтобы сие досталось в собственность нашим гаданиям и расчетам. Но теперь, когда 1836 год наступил, когда предшествовавшие ему годы не соответствовали гаданиям, не кажется мне, что можно дремать беспечно. Мне кажется, что наши дела не к золотому веку ведут».
Этот год Филарет встречал в Петербурге. В другом письме Антонию он с тревогой сообщал: «Учащаются беды. Читали Вы в ведомостях, как в воскресенье Страшного Суда среди Петербурга сгорело более ста человек в увеселительном деревянном здании. Накануне того же дня, того же фигляра, два строения в Москве также сгорели, но, слава Богу, без людей». Имелся в виду пожар в балагане Лемана 1 февраля в последнее воскресенье перед заговением на Великий пост, которое именуется неделей о Страшном суде. В этом пожаре заживо сгорело 126 человек. Далее: «В Серпухове сгорела значительная часть женского монастыря, только церквей близкая опасность не коснулась. О волке московском Вы, без сомнения, слышали».
Московским волком называли сбежавшую из зоопарка гиену, которая, бегая по Первопрестольной, перекусала уйму народа. Но в тональности писем Филарета сквозит опасение о том, что предсказания сбудутся, что мир стоит на грани Страшного суда. Вот мартовское письмо: «Вероятно, Вы слышали, что в Англии видели в воздухе конное войско. Недавно, говорят, в Венгрии было ужасное землетрясение, и одно озеро весьма большое ужасно кипело и испускало пар или дым. Что-то принесет у нас после необыкновенно холодной зимы необыкновенно ранняя весна? Умножение волков около Смоленска, говорят, очень далеко от обыкновенного. Молитесь, да избавит нас Господь от всякия скорби, гнева и нужды».
В то время в Синоде шла «борьба за преобладание» — именно так назвал свою повесть, посвященную данным событиям, Николай Семенович Лесков. Эту борьбу развернул обер-прокурор Стефан Дмитриевич Нечаев, занявший сей пост в 1833 году. До него, после Голицына, с 1817 года обер-прокурором был князь Петр Сергеевич Мещерский. При нем в Синоде, как сказано у Лескова, «в каждом угле расстилались тишь, гладь и Божия благодать», «строго соблюдалась тишина и порядок, почти как во время народного церковного богослужения». С приходом Нечаева все резко изменилось. По-своему это был незаурядный человек. Он навел порядок в канцеляриях, провел ревизии в духовных консисториях, начал разрабатывать устав духовных консисторий, установил контроль над финансами Синода, много делал для улучшения духовно-учебных заведений и положения белого духовенства, подготовил присоединение униатов к православной церкви. Как историк Стефан Дмитриевич прославился своими трудами по исследованию истории Куликовской битвы, много сделал для увековечивания памяти героев этого сражения, именно его стараниями на поле Куликовом была воздвигнута величественная колонна в виде колокольни, увенчанной златоглавым куполом и крестом.
Приход нового обер-прокурора совпал с переездом Синода в здание на Сенатской площади, творение великого архитектора Карла Ивановича Росси. Прежде Нечаев вел себя по отношению к Филарету весьма почтительно, но теперь почему-то решил показать, что обер-прокурор Святейшего синода — фигура гораздо более важная, чем митрополиты, включая и Петербургского, и Московского. Филарет к тому времени считался уже столпом в Синоде, и вскоре на него появился жандармский донос, как полагают, организованный самим обер-прокурором. Владыка направил оправдательное письмо государю и неожиданно вызвал недовольство царя именно тем, что сам себя оправдывал.
Следующий удар пришелся против Андрея Николаевича Муравьева, которого после выхода в свет его «Путешествия по святым местам Востока» почитали как благочестивого православного писателя. К тому же назначенный в Синод государем и продвигаемый всячески Филаретом, Муравьев со временем обещал сам стать обер-прокурором, и Нечаеву нужно было повалить соперника. Начали поступать доносы на Андрея Николаевича.
Зимой 1836 года, находясь в Петербурге, святитель Филарет чувствовал охлаждение к нему в обществе, вызванное интригами обер-прокурора. Старался не замечать происходящего. 18 января в Императорской академии наук он прочитал записку «О русской риторике XI века», которая и по сей день входит во все хрестоматии по риторике.
Борьба обер-прокурора за превосходство в Синоде внезапно окончилась, когда у Нечаева сильно заболела жена, ее отправили лечиться в Крым, там ей стало хуже, Стефан Дмитриевич вынужден был оставить дела и отправиться к супруге, быть при ней, покуда она умирала, а его должность 25 мая 1836 года передали товарищу министра народного просвещения графу Николаю Александровичу Протасову.
— Вот теперь-то и наступит конец света! — говорили синодалы, потому что тридцатисемилетний лейб-гусарский полковник Протасов имел репутацию «шаркуна и танцора».
Есть легенда, что Протасов, получив обер-прокурорское назначение, приехал к генерал-адъютанту Чичерину и сказал:
— Поздравь меня! Я — министр, я — архиерей, я — черт знает что!
Киевский митрополит Филарет (Амфитеатров), узнав об этом, остроумно заметил:
— Справедливо только последнее.
Филарет в Петербурге отсутствовал. Будь он в городе, возможно, ему удалось бы добиться назначения Муравьева. «Хотя смещение Нечаева и могло быть угодно Филарету, который не забывал обид и, конечно, помнил, как Нечаев сначала оклеветал его через жандармов, а потом подвел хитростью в немилость у государя, но что касается просьбы о назначении совершенно неподходящего к синодским делам гусара, то весьма трудно допустить, чтобы Филарет на это согласился», — пишет Лесков. Назначению Протасова способствовала императрица, которой он очень нравился. А петербургский митрополит Серафим (Глаголевский) не посмел воспрепятствовать, поскольку в свои семьдесят с лишним лет сделался весьма робким.