Кстати сказать, Шишков всегда оставался непреклонным противником перевода Библии на современный язык, утверждая, что старославянский и есть язык россиян. А сам все-таки перевел «Слово о полку Игореве» со старинного языка на новый! Но — мир его праху!..
Дождавшись торжественного бракосочетания наследника престола Александра Николаевича и великой княжны Марии Александровны, совершившегося 16 апреля, святитель Филарет к маю вернулся в Москву. Можно только себе представить, с каким выдохом облегчения он всякий раз покидал Северную столицу и с какой радостью въезжал в Первопрестольную!
А вскоре встречал в своей епархии императорскую семью, вновь прибывшую к лету в Москву в полном составе, теперь уже и с цесаревной. Царь Николай гораздо чаще, нежели его предшественник, приезжал в Москву, почти каждый год. Отношения с Филаретом у него были сложные. Порой его раздражала излишняя независимость владыки, стремление доказать, что власть церковная выше власти государственной. Но нельзя было не признавать, что к сороковым годам Филарет стал самым важным архиереем Русской православной церкви, петербургский Серафим состарился и одряхлел, а Филарет, хотя и страдал частыми простудами, оставался в целом здоров, бодр, дееспособен, полон жизни.
В мае 1841 года в Москве Филарет встречал и одногодовольно необычного гостя — англичанина Уильяма Палмера. Известный богослов, архидиакон Англиканской церкви, он был одним из деятельных участников «Оксфордского движения», стремившегося к унии с Русской православной церковью. Он дважды приезжал в Россию и просил Синод принять его в православие, но так, чтобы одновременно оставаться и в лоне Англиканской церкви. Такого никогда не бывало и быть не могло, о чем Филарет, безусловно, разъяснял Палмеру, но при этом очень гостеприимно встречал его и отправлял в Троице-Сергиеву лавру с письмом: «Хотя ненадежно, чтобы лучшая мысль одержала решительную победу, однако надобно оказать внимание и начатку доброй мысли. Он желает быть в Лавре в праздник Пресвятыя Троицы и в продолжении нескольких дней потом, для усмотрения чина богослужения. Примите его и, по удобности, дайте ему помещение в Лавре или в гостинице; и познакомьте его с о. ректором Академии или с о. протоиереем Голубинским, которым удобнее будет с ним беседовать. Господь да устроит, чтобы небесполезно было ему увидеть святыню и ее служителей». Движение к православию свидетельствовало, скорее всего, об упадке англиканства да и всего протестантизма. Если в России, в Петербурге, в Александро-Невской лавре мало было прихожан и лишь приносили отпевать покойников, то можно себе представить, что творилось в Европе. Уильям Палмер так и не получил согласия сделать его православным при сохранении в англиканстве. Не получил он такового и в Константинополе и лишь в 1855 году вместе с группой Ньюмена добился такого униатского перехода в римское католичество.
Промчалось лето, осень принесла дожди и ветры, и новые простуды… А в конце октября, о-хо-хо! — опять в Петербург ехать. А там бог весть какие опять неприятности. Находясь в конце 1841 года в Северной столице, Филарет получил анонимное письмо, пришедшее из Владимира. Некто, не поставивший своей подписи, оповещал: «Высокопреосвященнейший владыко! Мысль, что Господь поставил Вас стражем Своей Церкви, дает смелость мне, последнему служителю Его…» — и далее шла суровая критика переводов Священного Писания, выполненных протоиереем Герасимом Павским. Отец Герасим пять лет назад был уволен с поста законоучителя великого князя Александра Николаевича и царевен Марии, Ольги и Александры. Его оставили при дворе в сане протопресвитера Таврического дворца. Получив много свободного времени, он возобновил работы над переводом книг Ветхого Завета. Преподавая в Петербургской духовной академии, отец Герасим распространял свои переводы среди студентов, те их переписывали, и вскоре образовалось большое количество списков. Лучшие из списков литографировались в Петербурге тиражом в сто пятьдесят экземпляров. То же, причем втайне от церковного начальства, случилось в Московской и Киевской академиях. Автор анонимного письма пылал гневом: «На русском языке едва ли когда являлось такое богохульство, как в литографическом переводе. Змий начал уже искушать простоту чад святой православной Церкви и, конечно, станет продолжать свое дело, если не будет уничтожен блюстителями православия, которым Господь вручил водительство Своей Церкви… Самое действенное средство воспрепятствовать распространению перевода состоит в том, чтобы удовлетворить общему чувству нужды верным переводом, обнаружить в полном свете саму истину, которая имеет довольно силы состязаться с ложью и одержать над нею победу».
Прочитав письмо, Филарет не дал ему решительно никакого ходу, поскольку вообще презирал всякие анонимки. Зачем скрывать свое имя, ежели ты уверен в собственной правоте и настроен бесстрашно бороться со всем, что способно повредить православию? А если ты боишься назваться, стало быть, таишь в себе какое-то лукавство. Филарет не знал, что точно такие же письма, слово в слово, получили двое других высших архиереев — митрополит Петербургский Серафим (Глаголевский) и митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров). Первый по своей немощи даже не удосужился прочесть письмо или прочитал, но не имел сил решить, что с ним делать. А вот второй отправился к обер-прокурору Протасову, вручил ему письмо, один экземпляр герасимовского литографированного перевода и свою приписку: «При самом поверхностном обозрении сего нечестивого творения нельзя не видеть с глубоким прискорбием, какое важное зло для православной Церкви и Отечества нашего может произойти от распространения его в духовных учебных заведениях и в народе». Протасов тотчас начал тайное расследование с целью выяснить, не получили ли таких же анонимных писем другие архиереи. Выяснилось, что и Филарет Московский, и Серафим Петербургский также стали адресатами послания. Обер-прокурор строго потребовал объяснений с их стороны, почему они, подобно Филарету Киевскому, не донесли ему о владимирской анонимке.
Митрополит Серафим оправдался своим тяжелым болезненным состоянием и умолял в письме обер-прокурора, «чтобы никто ни под каким видом и предлогом не отваживался посягать на переложение Священного Писания, долженствующего оставаться в том виде, в каком оно принято нами от наших благочестивых предков и доныне служило залогом нашего благоденствия».
Филарет Московский ответил рапортом от 11 февраля 1842 года: «Получив в одном из трех экземпляров известный Святейшему Синоду из Владимира неподписанный донос о существовании неправильного перевода некоторых книг Ветхого Завета с примечаниями, далеко уклоняющимися от истинного разума слов Божия и толкования святых отец, немедленно почувствовал себя озабоченным в отношении ко вверенной ему епархии, чтобы не населялись плевелы…» Далее он сообщил, что отдал распоряжение провести дознание в академии, но такое, чтобы не вызывать лишнего шума. Эти распоряжения он отдавал в письмах архимандриту Антонию: «Помнится, и от Вас слышал я о литографированном переводе некоторых книг Ветхого Завета. Из Владимира прислан против него донос, и дело едва ли не откроет имена всех, к кому он из Петербурга послан. Не хорошо ли было бы, если бы имеющие сие издание не по требованию, а сами представили оное начальству, как такое, в котором оказались немаловажные неправильности? Мне еще до сих пор не случилось рассматривать сей перевод, кроме кратковременного взгляда, но погрешности, указанные в доносе, важны». И в другом письме: «Поелику открылось, что послушник Бегемотов купил незаконно литографированный и неправославный перевод некоторых книг Ветхого Завета, а из сего открывается потребность предусмотрительного внимания на братию Лавры по сему предмету, то наместнику Лавры поручается тщательно дознать, нет ли у кого из братии сей книги; и, если сие откроется, изъяснить незаконность сего и расположить, не ожидая формального изыскания, представить книгу для представления ко мне и для препровождения куда следует».