Тем временем епископ Памье отправил гонца к аббату Мас-д'Азиль, объяснив ему, что только что произошло, и попросив его предупредить архиепископа Нарбонны о притеснениях, жертвой которых он стал. Архиепископ, проинформированный 22 июля, отправился на поиски короля, который как обычно охотился, и присоединился к нему в Шатонёф-сюр-Луар. Состоялся совет, на котором Жиль Айселин предупредил Филиппа IV о рисках, которым он подвергается из-за жестокого поведения Жана де Пиквиньи: закон не соблюдался, что могло только дать преимущество противнику, особенно если в дело вмешается Папа, и Бонифаций скорее всего постарается использовать создавшуюся ситуацию.
Поэтому король решил "отменить все, что было сделано видамом в отношении ареста родственников епископа и конфискации его имущества", и отложить вызов епископа в суд до конца сентября. Аббату Мас-д'Азиль было поручено передать эту решение в Тулузу. По дороге он встретил Пиквиньи, который возвращался с протоколами и отказался поверить аббату, заявив, что хочет услышать этот контрприказ от самого короля. Точно так же в Тулузе Ришар ле Невё отказался подчиниться. Очевидно, что оба человека прекрасно знали истинные намерения короля, который за все время своего правления ни разу не отрекся от своих слуг. Это был простой маневр, призванный отвести подозрения от короля, показать, что он заботится о соблюдении закона, и, в случае осложнений, заставит двух следователей понести ответственность. Более того, Саиссе не очень верил, что Филипп отступит, и послал ему новое заявление в свою защиту. Его опасения оправдались: через несколько дней за ним приехал мастер арбалетчиков Жан де Бурлас и под сильным конвоем доставил его в Париж.
С этого момента суд и осуждение епископа должны были быть организованы с соблюдением норм гражданского и канонического права, чтобы избежать любой критики со стороны Церкви и Папы. Требовалась большая осторожность, и юристы завершили процедуру в течение лета, в то время как король продолжал свои выезды на охоту: он покинул Мармутье 25 августа и вновь появился в Лионском лесу 20 сентября, а в Париже его чиновники уже не знали точно, где он находится. Отсутствие в столице не помешало ему внимательно следить за ходом дела и председательствовать на торжественном заседании собора 24 октября в Санлисе, на котором были официально сформулированы обвинения против Бернара Саиссе.
Главным организатором был хранитель печати Пьер Флот, который созвал собор епископов, аббатов, знатных баронов, клерков из канцелярии, "рыцарей короля" и нескольких буржуа. В целях прозрачности и справедливости на соборе присутствовали, начальник Саиссе, архиепископ Нарбонны Жиль Айселин, и папский легат в Англии Николя Альберти, который проезжал мимо, возвращаясь из своей поездки на остров. Король председательствовал, молча, как это было в его обычае, а Пьер Флот вел заседание. Обвинение было очень длинным: ересь, измена, лжесвидетельство, подстрекательство к блуду, для пущей убедительности и смущения Папы. Утверждалось, что епископ Памье также оскорблял Бонифация, уподобляя его дьяволу собственной персоной. Свидетели подтвердили эти утверждения, которые были записаны в протоколе, направленном понтифику:
"Серьезные и заслуживающие доверия лица сообщили нам, что этот епископ был явно виновным в симонии; он распространял много ошибочных и еретических слов против католической веры, особенно против таинства покаяния, утверждая, что блуд, даже совершенный теми, кто облечен в священный сан, не является грехом, и многие другие ошибки. Он даже несколько раз говорил, хуля Бога и людей, что наш Святой Отец, Папа Бонифаций, Верховный Понтифик, был воплощением дьявола, и что, вопреки Богу, истине и справедливости, он канонизировал короля Людовика, который находится ныне в аду, и он распространял много других заблуждений против веры, презирая Бога, Святого Отца и всю Церковь. Эти оскорбления веры и Церкви более оскорбительны для короля, чем те, которые этот епископ совершил против его королевского величества, поскольку нанесение ущерба вечному величеству серьезнее, чем временному, и все, что совершается против Бога, веры или Римской Церкви, в глазах короля является преступлением, совершенным против него самого, который, как и его предшественники, всегда был первым защитником веры и чести Римской Церкви".