«Магия – лишь общение человека с кем-то, будь то светлые или темные силы… Общение человека и человечества с абсолютной Личностью – Богом и есть таинство. Но это магия, так сказать, „белая“, магия светлая, благодатная, христианская» (<Лосев А.Ф.> П.А. Флоренский по воспоминаниям Алексея Лосева // Флоренский. Pro et contra. Личность и творчество Павла Флоренского в оценке русских мыслителей и исследователей: антология. СПб., 2001. С. 194).
По-видимому, продолжает А.Ф. Лосев,
«о. Павел… употребил слово „магия“, указывая на его широту, чтобы положительное и отрицательное рассматривать вместе» (Там же. С. 195).
Поэтому если правильно понимать то, что о. П. Флоренский вкладывал в данное слово, полагает Лосев, то следует признать, что слово «магия» в таком его истолковании отнюдь «не противоречит каноническим воззрениям христианства» (Там же). И заключает:
«Конечно, хотелось бы иметь общий, объединяющий, единый термин – более нейтральный, менее раздражающий. Но его нет!.. А если бы был более общий, широкий термин, то тогда „магия“ была бы синонимом черной магии. Именно так обычно и понимают это слово, противопоставляя его положительному христианскому таинству» (Там же).
Мысль о необходимости единого термина для именования языческой и христианской «магии» поднималась и самим Лосевым в «Диалектике мифа», где он, выдвигая свою универсальную формулу «миф есть развернутое магическое имя», замечал:
«Конечно, христианская „магия“ не имеет ничего общего с языческой… И, тем не менее, глубочайшее и интереснейшее развертывание мифа из первичного магического имени можно найти в массе христианских текстов» (Диалектика мифа. Дополнение. С. 214).
По мысли А.X. Султанова, П.А. Флоренскому казалось возможным «выковать» из слова «магия» «зрелый термин, в котором уже не будет отрицательных коннотаций» (Султанов А.X. Указ. соч. С. 121). Но избежать всякого рода отрицательных коннотаций при использовании слова «магия» оказалось невозможно. Позитивисты отрицали самую суть феномена духовной силы слова и имени как суеверие. Для них слово «магия» было словом из мира невежества. В христианско-православной среде слово «магия» как общий термин для именования мистической силы имени в разных видах духовных практик, включая церковные тайнодействия, отторгалось как ассоциирующееся с языческим мировосприятием и наличествующем в нем представлением о принудительном характере воздействия слова и имени.
С. 52.**** «Нет без слова и имени также и мышления вообще».
По замечанию А.А. Тахо-Годи, на страницах «Философии имени» несколько раз в духе античного жанра «энкомии» встречается «похвала слову» (Тахо-Годи А.А. Алексей Федорович Лосев: Краткое жизнеописание // Алексей Федорович Лосев: Из творческого наследия. Современники о мыслителе. Μ., 2007. С. 11). Этот момент подчеркивается также прот. Д. Лескиным, отмечающим, что в «Философии имени» Лосева, как и у о. П. Флоренского, есть немало мест, которые можно было бы назвать подлинными «энкомиями», или восхвалениями, посвященными имени (Лескин Д., прот. Метафизика слова и имени…. С. 479). Так, П.А. Флоренский, по словам о. Д. Лескина, «не только исследует, анализирует проблему имени как философ и лингвист, он его также воспевает и почитает как поэт и богослов» (Там же. С. 353). Также и А.Ф. Лосев, который «не только анализирует и рассуждает о природе имени, но и воспевает его» (Там же. С. 479). И это не случайно. Как замечает А.X. Султанов, философия «исконно устремлена к самому сущему – к его бытию, поэтому не случайно прежде она была одновременно и поэзией, неотделимой от стихии языка» (Султанов А.X. Указ. соч. С. 37).