«Наглядно мыслимая структура вещи называется по-гречески „эйдос“, картинное же изображение, или образ вещи, называется по-гречески „эйкон“, или, в другом произношении, „икон“. Поэтому автор склонен именовать максимально понятную и наглядно выраженную в коммуникативных целях структуру как структуру „эйдетически-иконическую“» (Лосев А.Ф. Языковая структура. Μ., 1983. С. 4).
Известно, что философская терминология в трудах А.Ф. Лосева не только переосмысляется им логически, но и чрезвычайно остро переживается художественно, что не может не привносить новых смысловых оттенков в смысловое содержание отдельных терминов. Так, по словам В.Μ. Лосевой-Соколовой, когда Лосев говорит об эйдосе,
«ему всегда представляется какая-то умственная фигура, белая или разноцветная, и обязательно на темном фоне; это как бы фонарики с разноцветными крашеными стеклами, висящие на фоне темного сумеречного неба» (Лосева В.Μ. Предисловие // Лосев А.Ф. Хаос и структура. С. 13).
С. 126.* «Мы придем тут к сущности, которая, выражаясь по Гегелю, здесь сама „равнодушна к своей определенности“, т.е. будет числом».
Число, в диалектическом истолковании А.Ф. Лосева, есть смысл и относится к смысловой сфере, основное качество которой есть качество значимости. Число, понимаемое в смысле «некоего идеального тела, или некоей идеально-оптической, изваянно-смысловой структуры», есть, по Лосеву, первая законченная конструкция бытия, его первый лик, первый его символ. Оно – «первая определенность бытия, лишенная еще всякого качества» (Лосев А.Ф. История античной эстетики. Поздний эллинизм. Μ., 1980. С. 176). Взятое в плане своего внутреннего строения, число представляет собой единораздельную цельность и есть «совершенно самостоятельная, до всяких вещей данная, цельная собранность множественного, раздельное единство смысла» (Форма. Стиль. Выражение. С. 529). О чистом числе как самом основном и единственном принципе всякого бытия в платонизме см.: Очерки античного символизма и мифологии. С. 646 – 647.
С. 127 – 128.* «В вечно нарождающихся и вечно тающих его (т.е. символа. – В.П.) смысловых энергиях – вся сила и значимость символа, и его понятность уходит неудержимой энергией в бесконечную глубину непонятности, апофатизма, как равно и неотразимо возвращается оттуда на свет умного и чистого созерцания».
Осмысливая данное положение, Л.А. Гоготишвили (Примечания. С. 613) приводит следующую цитату из «Диалектики художественной формы»:
«Весьма важно отдавать себе полный отчет в принципиальной важности и серьезности понятия энергии. Это – то понятие, которого необходимо требует апофатизм, если он не хочет оставаться простым агностицизмом. Так как апофатизм оправдан только в виде символизма, то все, что ни познается в сущности, есть ее энергия, хотя через энергию мы утверждаем и саму сущность… В свете энергии и все, что есть в сущности, дано энергийно» (Форма. Стиль. Выражение. С. 190).
С. 128.** «Разорвавши эти две сферы… „вещами в себе“».
Упоминая о вещи в себе, А.Ф. Лосев неявно полемизирует с Кантом, выдвинувшим идею о непознаваемости «вещи в себе». В более эксплицитной форме эта полемика выражена в «Очерках античного символизма и мифологии», где Лосев утверждает:
«…для платонизма нет апофатики, которая не была бы символизмом и пластикой, т.е. оптически-осязательным изваянием. И нет для него никакого явления, символа, оформления, которое бы не таило под собой апофатическую глубину. Тут символизм резко расходится со всякой метафизикой, для которой существует или только апофатизм и явления ничего не проявляют (типичный образец – Кант с его теорией непознаваемых „вещей-в-себе“ и субъективно обусловленных „явлений“), или только одни явления, не содержащие никакой апофатической глубины (материализм и позитивизм). Символизм есть и апофатизм, и катафатизм одновременно» (Очерки античного символизма и мифологии. С. 649 – 650).
С. 128.*** «Только символизм спасает явление от субъективистического иллюзионизма и от слепого обожествления материи… и только апофатизм спасает являющуюся сущность… не сводимую ни на что реальную стихию».