«То, что обычно именуется „душой“, совпадает, таким образом, у меня именно со „стремлением“. „Ум“ и „душа“ (стремление) вовсе не находятся на одной плоскости, но „ум“ выше „души“. „Стремление“… я понимаю, следовательно, опять-таки не как одну из душевных способностей. Например, „стремление“ в моем понимании ничего общего не имеет с „волей“ или ее моментами (в обычном понимании психологов). Это – вообще душевный поток, психическая слитность, неизменно движущаяся вперед, то неугомонное и вечно напряженное алогическое становление, которым „душа“, собственно, и отличается от „ума“… стремление идет вперед, вовне, за пределы субъекта» (Диалектика мифа. Дополнение. С. 335, 337).
С. 187.* «…в некотором сокращении его черт, в его эйдоле».
См. дефиницию эйдола в «Диалектике числа у Плотина»: «…эйдол, тоже умное, сущее и сущностное, но данное в некотором перспективном сокращении» (Миф. Число. Сущность. С. 783); «эйдол, или сокращенный частичный эйдос, и вообще, и числа в частности» (Там же. С. 806).
С. 187.** «Слово – понятая вещь и властно требующая своего разумного признания природа».
Во фрагменте «Дополнения» к «Диалектике мифа» А.Ф. Лосев, отмечая, что в современной философии наблюдается склонность применять термин «понимание» к смыслу не отвлеченному, но выраженному, развивает глубокую концепцию интерпретации слова как «понимания в действии». Он пишет:
«…есть большие основания „в-себе-и-для-себя“ Символа, т.е. становящееся понимание, именовать Словом. Слово, прежде всего, и есть не что иное, как Понимание. Но Слово, так или иначе функционирующее Понимание. Надо не только понять предмет; надо еще и активно куда-то направить свое понимание, кому-то его сообщить, – короче говоря, наделить его определенной активностью, чтобы Понимание стало Словом. Слово есть Понимание в действии, подвижное Понимание, Понимание как становление и стремление» (Диалектика мифа. Дополнение. С. 345).
С. 188.* «И вот ноэма-идея замолкает в смысле физического звучания и превращается в чистую умную же воплощенность умного предмета (а всякий предмет знания умен, т.е. эйдетичен)».
См. в этой связи следующее замечание А.Ф. Лосева о соотношении умного и физического:
«…все умное в отношении физического есть некий бесконечный предел, к которому физическое, сколько бы ни приближалось, никогда не может приблизиться так, чтобы расстояние между ними равнялось нулю. Умный предмет есть бесконечность, бесконечно большое число» (Диалектика мифа. Дополнение. С. 389).
См. так же его мысли о соотношении смыслового и вещественного (на примере числа):
«Не забудем, однако, что природа числа противостоит природе вещи как чисто смысловая конструкция, что действие чисел, изучаемое здесь (при логарифмировании в математике. – В.П.), есть действие чисто смысловое, смысловая энергия числа, что имеется здесь в виду смысловая картина органического развития, а не вещественный его коррелят, не механическая копия» (Личность и Абсолют. С. 593).
С. 190.* «Отсюда, психологическое изучение языка… процесс».
С помощью данного концептуального аппарата А.Ф. Лосева может быть осмыслен и предмет современной психолингвистики.
С. 191*. «Эти текучие факты… физиология и физика слова».
По замечанию Л.А. Гоготишвили, здесь имеются в виду многочисленные популярные в то время исследования по экспериментальной фонетике в Казани, Одессе, Москве и т.д. (Гоготишвили Л.А. Примечания. С. 616).
С. 191.** «Сам звук – не психичен, но эйдетичен».
Идея эйдетической природы звука лежит в основе классического варианта фонологии, основные установки которой разделял и А.Ф. Лосев в своих последних работах по лингвистике. Что же касается самой противопоставленности психического и эйдетического и, в частности, «перевода психического в эйдетическое», то А.Л. Доброхотов так поясняет подобную ситуацию:
«…язык подводит нас к эйдосу. Эйдос есть то, что вообще может родиться только в рамках языка… Но как только образ соединен со словом, – значит, потенциально с понятием, – в этом пространстве мы сразу же открываем возможность эйдоса. Словом или любым знаком мы можем закрепить одну, и только одну, однозначно воспринимаемую часть образа или целый образ. Например, красное как таковое далее уже неразложимо; то, что м<ожет> б<ыть> названо как некое качество, само по себе уже неделимо. Но для того, чтобы это качество появилось, нам уже недостаточно физического восприятия. Любой психолог вам скажет, что человек никогда не воспринимает красного вообще… А то, что мы условно называем „красное“, – это уже перевод психического в область эйдетического. Мы строим идеальный объект. И даже если весь мир исчезнет, то, что этот объект имеет какой-то смысл, не изменится (выражение „быть красным“ имеет какой-то смысл: оно не обессмыслится, даже если все красные предметы исчезнут)» (Доброхотов А.Л. Мир как имя. С. 52).