Человек, для которого нет имени, для которого имя только простой звук, а не сами предметы в их смысловой явленности, этот человек глух и нем, и живет он в глухонемой действительности (41). Без имени – было бы бессмысленное и бездумное столкновение глухонемых масс в бездне абсолютной тьмы (176 – 177). Глухие народные массы (177).
Метафизикой я называю гносеологию потому, что она обычно исходит из противостояния субъекта и объекта, из вещного раскола знания и бытия, что, несомненно, является или сознательным, или бессознательным вероучением, а не фактической действительностью (54 – 55).
Символ становится живым существом, действующим, говорящим (119). Всякая энергия сущности есть язык, на котором говорит сущность с окружающей ее средой (114); нельзя говорить и мыслить о вещи помимо ее эйдоса, помимо того лица и смысла, который ей присущ; все, что мы говорим и мыслим, есть слова и мысли о бытии (223); получим слово как фонему, по которой уже совершенно нельзя догадаться, о какой предметной сущности она говорит (77).
В познании как таковом отнюдь не содержится обязательно этого момента – полагания для себя своей собственной предметности: последняя может быть и найдена уже готовой (119).
Грамматика оперирует с логическими, т.е. понятийными, отвлеченно-смысловыми категориями, но не просто с логическими как таковыми (ибо тогда это была бы логика), но с логически-выражающими категориями. Таковы категории падежа, вида, времени, наклонения, предложения и т.д., и т.д. Логос выражения логоса есть грамматика (211); получаем мы логос энергии, или грамматику (226); грамматика, трактующая, напр., о падежах или временах, и являющаяся в основе синтаксисом (211). Логос выражения логоса есть предмет грамматики, т.е. грамматический строй речи (210). Получается воплощенность в языке уже не цельных эйдосов, но отдельных отвлеченных его моментов, отдельных отвлеченных категорий. Это есть не что иное, как грамматический строй языка. Там мы имели художественную стихию языка, здесь – грамматически-предметную. Именно здесь мы начинаем говорить о таких категориях, как «отношение», «действие», «качество», «число» и т.д. – в их применении к языку. Грамматический строй языка – есть логос эйдоса, данного как символ. Это – грамматический момент имени (151); грамматический момент слова (153); грамматическая стилистика (212); философская грамматика (144); грамматический пласт человеческого слова, где мы могли бы диалектически формулировать категории имени, глагола и т.д. (195).
И нет границ жизни имени (177). Существует только смысл и больше ничего. Чтобы существовать, он отличается от «иного», от инобытия, которое есть иррациональность, граница и очертание смысла (105). Но познавать вообще что-нибудь – это значит полагать этому «чему-нибудь» границу, предел, т.е. его ограничивать, определять. Когда сущность познает себя, она, очевидно, кладет границы познаваемому, т.е. самой себе, в виде себя же самой. Она сама для себя есть граница и ограниченное; во всяком познании граница не столько кладется самим познающим, сколько преднаходится в познаваемом (147 – 148); эйдос – нечто очертанное, имеющее границу, т.е. объем, т.е. количество, т.е. делимость, т.е. множество (114); все эти категории не вывели нас за пределы эйдоса, но, наоборот, удерживали нас в его недрах, в его границах (111); слово заранее предопределяет границы всех своих возможных изменений (63); с двух сторон это понятие (энергии сущности вещи. – В.П.) должно быть четко отграничено, со стороны самой объективной вещи и со стороны субъективно-психологического факта слова (185). Феноменология рассматривает предмет не в логосе, а в эйдосе. И этим мы отграничиваем науку от феноменологии; феноменология – лишь установление области границ исследования (200); та интеллигенция, которая необходима для познания как такового, недостаточна для того, чтобы интеллигентно модифицировать и самое познаваемое в его твердых очертаниях и границах. Необходимо ввести и эту границу, определенность познаваемого, в сферу самой интеллигенции. И что тогда получится? Прежде всего, знание, или самоотнесение, желая подчинить себе границу познаваемого, может перейти в овладение всем тем фоном, на котором рисуется эта граница (119); было бы нецелесообразно вводить понятие меона в сферу символической семемы; там вообще не фиксировалась нами смысловая стихия как таковая; там последняя была скована звуковыми границами (75).