3. Мы нашли объективную сущность вещи, которая в своих смысловых энергиях воплощается на физико-физиолого-психологическом организме (191 – 192).
4. Организм – только там, где раздражение, а раздражение – только там, где раздражающийся вступает в какое-то особое отношение к раздражаемому, и отношение это сводится к тому, что организм отражает на себе свойства раздражителя, не обнаруживая, однако, признаков знания этого факта раздражения и свойств раздражителя (88). Когда росло дерево, оно было организмом, и отдельные части были внутренне объединены одна с другой. Но когда срубили дерево и распилили его на бревна и доски, и когда из этих досок и палок сделали стол или шкаф, то отдельные части былого цельного организма подчинены теперь внешней для них цели (83).
5. Организм и его раздражения (82); сущность растительного организма, органической энергемы (87). Растительный организм есть уже более внутреннее и существенное слово, чем просто физическая вещь. Он значит нечто гораздо более внутреннее, более внутренне-воссоединенное, чем механизм физического процесса. В чем же сущность этой органической энергемы? (86); в органической энергеме слова, или органическо-энергематическом моменте, мы находим более существенное воссоединение дискретных меональных элементов и более глубокое воплощение смысла, или сущего, в «ином» (86); текучие факты раздражающегося организма и его функций (191); органическое семя (88); мы сталкиваемся в проблеме органической энергемы с чисто феноменологической задачей описания сущности того, что такое эта энергема, независимо от того, в каких фактах и как она воплощается и живет (87 – 88).
6. Представим себе любой растительный организм, не желая употреблять слово «организм» в том туманном и неопределенном смысле, как это делает наука, биология, то сводящая органические процессы на физико-химические, то видящая в организме какую-то особую жизненную силу и представляя самой науке решать вопрос о фактическом устройстве и жизни организма (87 – 88).
7. В мифе логос оперирует с интеллигенцией, с цельными, органически-жизненными данностями, глубже и за которыми уже нет больше ничего, что могло бы быть открыто человеческому сознанию (207).
1. Тайна слова в том и заключается, что оно – орудие общения с предметами и арена интимной и сознательной встречи с их внутренней жизнью (68). Я почти первый в русской философии не лингвистически и не феноменологически, но диалектически обосновал слово и имя как орудие живого социального общения (47). Только тут (т.е. на стадии мышления. – В.П.) слово делается орудием самосознания (92).
2. Человеческое тело не просто физическая вещь, но – орудие выражения неисповедимых тайн вечности (178).
3. Одним из ближайших орудий для жизненной вариации значения этимона является морфематический элемент в слове (58).
1. Рассмотреть через ноэму идею – значит расчленить «иное», осуществление «иного», осмысление предметности и саму предметность (82).
2. Позволительно в энергии выделить момент специально сущности и взять одно чистое становление; и – тогда мы получим ту же энергию, но без выполненности ее, без осуществленности (158).
Грамматика оперирует с логическими, т.е. понятийными, отвлеченно-смысловыми категориями (211). Есть выражение эйдоса и есть выражение логоса, или выражение «фигурного», «конкретного» смысла и отвлеченного смысла, абстрактного понятия (210). Мифология – основа всякого знания, и абстрактные науки только потому и могут сосуществовать, что есть у них та база, от которой они могут отвлекать те или другие абстрактные конструкции (203). Феноменология не есть теория и наука, ибо последние есть проведение некоторого отвлеченного принципа и отвлеченной системы, приводящей в порядок разрозненные и случайные факты (199); она (т.е. общая диалектика. – В.П.) хочет быть логосом и хочет созерцать эйдос, отвлекаясь как от эйдетического конструирования, так и от мифологического бытия (208); эйдос, отвлекаемый от содержательных моментов, обладает большой применимостью (207).