Остается сожалеть, что в настоящем исследовании эти идеи не раскрыты в достаточной степени. Автор как бы не решается сдедать выводы, которые подтвердили бы материалистические элементы мировоззрения нагуа; еще более он остерегается представить их как определенную систему. Поэтому он не делает попытки обобщить многочисленные свидетельства, которые, однако, проглядывают почти в каждом из приведенных им источников.
К стр. 165.
Трудно согласиться с трактовкой характера поэтического творчества нагуа, которое Леон-Портилья рассматривает как особую форму «метафизического» познания. Приведенные для подтверждения этого положения тексты также не убеждают нас в верности такой концепции автора.
Большинство текстов говорит о том, что у нагуа, как и у всех других народов, находящихся на одинаковом уровне социального и культурного развития, поэмы выступают как способ передачи знания. У нагуа с их слаборазвитой и многим малодоступной системой пиктографического письма поэзия как форма передачи знаний и идей приобретала наряду с мифами особое значение. Половина приведенных в данном разделе текстов, без всякого сомнения, говорит именно об этой функции поэзии «цветка и песни». Автор же пытается доказать, что ацтеки давали себе ясный отчет в том, что существует особая форма художественной интуиции, благодаря которой художник якобы постигает тайну потусторонности. В подтверждение этого он приводит следующий текст:
Приходят они только из своего дома, из глубины неба, Лишь оттуда приходят различные цветы (стр. 163).
Между тем это лишь мнение жрецов, что поэзия якобы божественного происхождения, и оно недостаточно для столь широкого вывода.
По мнению автора, постановка вопроса о том, что единственно истинное на земле — это поэзия, представляет собой одно из наиболее значительных достижений мысли нагуа. С этим трудно согласиться прежде всего потому, что нам известны глубокие математические, астрономические, медицинские и другие знания нагуа об окружающей природе, знания, основанные на реалистическом подходе к изучению действительности и представляющие важный элемент их мировоззрения.
К стр. 196.
Вопросы, рассматриваемые в последующих двух главах (IV, V), без сомнения, представляют большой интерес. Богатый фактический материал, приведенный в них, раскрывает новые яркие страницы древней культуры народов нагуа.
Однако и здесь сказался отмеченный нами недостаток, состоящий в том, что вопросы рассматриваются как-то в отрыве от конкретных условий социального развития ацтекского общества. Автор обходит глубокие противоречия, которые уже существовали между различными слоями общества военной знатью, жречеством, торговцами, ремесленниками, крестьянами, рабами. Как и другие авторы, он преувеличивает «демократический» характер ацтекского общества.
Рассматривая учение о человеке, о человеческой свободе, о воспитании, этике и праве, автор не сумел показать, в какой степени отразились в них эти противоречия. Так, в главе V, подробно излагая мистико-военную концепцию Тлакаэлеля, Леан-Портилья не раскрывает ее социальные корни, не показывает, что она была формой идеологического обоснования захватнической политики ацтеков и в значительной степени обусловливалась особенностями экономического и исторического развития их государства. Это отмечают многие исследователи ацтекской культуры. Вот что пишет, в частности, Лоретт Сежурн: «Очевидно, что ацтеки руководствовались только политическими мотивами. Принимать всерьез их религиозное объяснение войны — значит попадать в расставленную ловушку государственной пропаганды»{[455]}. Здесь подчеркивается, что глубокие социальные противоречия нашли свое отражение и в области идеологии. «Благодаря чему в этом обществе существуют два противоположных направления мысли: с одной стороны, мистицизм, созданный для обоснования властолюбивого завоевательного плана; с другой — доктрина о Кетцалкоатле, как единственной моральной основе. Такое глубокое противоречие неизбежно должно было привести к глубоким конфликтам»{[456]}.
Версия о религиозном происхождении так называемой мистико-военной концепции Тлакаэлеля не только малоубедительна, но и не подтверждается ни многочисленными источниками, имеющимися в распоряжении исследователей, ни анализом социальных условий, при которых она формировалась.
К стр. 295.
С подобным утверждением автора нельзя согласиться. История показывает, что не это было главной причиной победы кучки испанских завоевателей над многочисленным населением Мексики. Психологический фактор, несомненно, сыграл определенную роль и оказал некоторое влияние на суеверных индейцев и на мистически настроенного Монтесуму.