и за одну ночь спустимся в область тайны.
и здесь мы только, чтобы узнать себя,
и на земле мы лишь мимоходом.
Мирно и радостно проведем жизнь: приходите
и наслаждайтесь,
пусть не приходят те, кто живет в злобе: земля очень широка!
Вот бы всегда жить, вот бы никогда не умереть!{[214]}
Однако форма реагирования на вопрос, касающийся возможности достижения истинного, хотя бы в мыслях, того, что над нами, не была ни единственной, ни наиболее глубоко укоренившейся в умах нагуа. Ибо преследуемые самой проблемой, они поставили себе цель найти новую форму знания, способную повести человека к достоверному познанию неизменной точки опоры, являющейся основой самой себе, на которую должно было опираться любое истинное рассуждение. С надеждой применяя к этой всеобщей основе все то, что может существовать и быть познанным, название «Дарителя жизни», которым главным образом в религиозном плане обозначалось высшее божество, то есть самое высокое, что можно себе представить, тламатиниме поставили себе вопрос — каким образом можно отойти от грез и фантазий и сказать что-либо истинное об этом высшем начале:
Неужели действительно мы здесь говорим, Даритель жизни?..
Даже если изумруды и тонкие мази
преподносим Дарителю жизни,
если к тебе обращаемся с ожерельями, с силой орла
или тигра, может быть, на земле никто не говорит истину{[215]}.
Мы видим первую попытку решения этого вопроса. Стремиться узнать истину о Дарителе жизни путем религиозных приношений: «Даже если изумруды и тонкие мази ему преподнести... может быть, никто на земле не высказывает истину». Ответ снова отрицательный: дары, приносимые высшему началу, не открывают дорогу к истине. Потому что, как говорит другая поэма, посвященная божеству:
Сколько людей спрашивают, истинно ли это там или нет? Лишь ты остаешься неумолимым, Даритель жизни{[216]}.
{[204]} Duran Fray Diego de, Historia de las Indias de Nueva España, t. I, p. 456.
{[205]} Caso Alfonso, La Religión de los Aztecas, p. 7.
{[206]} «Ученый узнает относительно того, что стоит над нами, относительно мира мертвых (потусторонности)» (топан, миктлан кимати). Таков тот вид знаний, который индейцы-информаторы Саагуна приписывают тламатиниме, или «философам» нагуа. «Textos...» (Ed. de Paso y Troncóse, vol. VIII, fol. 188, v.).
{[207]} «Ms. Cantares Mexicanos», fol. 5, v. (пр. I, 6).
{[208]} Ibid., fol. 2, v. (пр. I, 1).
{[209]} «Ms. Cantares Mexicanos», fol. 5, v. (пр. I, 6).
{[210]} «Ms. Cantares Mexicanos», fol. 14, v.; перевод этой поэмы сделан Гарибаем (Historia de la Literatura Nahuahl, t. I, p. 191). Относительно Точигуитцина Койолчиуки Гарибай указывает (op. cit., t. II, p. 385), что он был «правителем области Гуэхотцинко и женился на дочери Тлакаэлеля, Сигуакоатл из Теночтитлана, во времена Итцкоатла».
{[211]} Ibid., fol. 17, r.; Нецагуалкойотл (1402—1472) — это король — философ и тецкоканский поэт, который, обнаружив суетность (хрупкость, или «ломкость») вещей на земле (ин тлалтикпак), стал искать бога, дарителя жизни, в самом чистом виде; это единственный мыслитель нагуа, о беспокойной жизни которого имеются многочисленные достоверные исторические данные. Насколько нам известно, при изучении жизни Нецагуалкойотла никто не сумел так хорошо использовать источники, как Франсес Жилмор в книге «Flute of the Smoking Mirror» (a portrait of Nezahualcóyotl, Poet-king of the Aztecs.)», the University of New Mexico, Press 1949. Хотя госпожа Жилмор придала своему произведению форму новеллы, оно тем не менее не должно рассматриваться как простое литературное сочинение, так как тщательный анализ показывает, что она все время опирается на источники, в особенности на «Историю чичимеков» Ихтлилхочитла и «Анналы Куаутитлана». В указанной работе подробно излагаются основные события жизни Нецагуалкойотла, на чем мы не имеем возможности остановиться, так как это увело бед нас в сторону от темы нашего исследования.
{[212]} Ixtlilxóchitl Fernando de Alva, Obras Completas, f. II, p. 235—236. Относительно философско-поэтических сочинений, которые справедливо можно приписать Нецагуалкойотлу, мы придерживаемся мнения Гарибая, признающего в своей «Истории» (т. II, стр. 381) следующее: ему принадлежат поэмы, фрагментарно сохраненные Ихтлилхочитлом в «Исторических трудах» (т. II, стр. 155 и 235—236), а также семь других поэм из рукописи «Мексиканских песен», некоторые из них мы здесь приводили. Что касается часто цитируемой поэмы «Мать моя, когда я умру...», сам Гарибай в той же работе (т. I, стр. 247—250) приводит доводы, доказывающие, что она не может принадлежать Нецагуалкойотлу. С другой стороны, следует добавить, что, хотя образ Нецагуалкойтла представляет собой своеобразный символ яагуаской мысли, идеи, которые обыкновенно ему приписываются относительно неустойчивости человеческой жизни и господина непосредственной близости (ин Тлокэ ин Нагуакэ), встречаются также в сочинениях большинства тламатиниме.