я, Куакуаутцин,
желаю, чтобы цветы долго сохранялись в моих руках!..
Где же возьму я прекрасные цветы и прекрасные песни?
Здесь весна никогда не создает их:
лишь мучаюсь я, я, Куакуаутцин.
Разве вы можете наслаждаться, разве наши друзья могут
получить удовольствие?
Где же я возьму прекрасные цветы и прекрасные песни?{[220]}
Это желание найти истинный смысл поэзии: «Цветов мое сердце жадно желает, где же возьму я прекрасные цветы и прекрасные песни?» — терзает мыслителя нагуа: «с песнею страдаю», когда он видит, что часто «лишь песни пою на земле». Это значит, что его слова редко говорят «единственно истинное», потому что подлинной поэзии «цветка и песни» «здесь весна никогда не создает». Где же тогда источник поэзии? Вот новый вопрос, живо интересовавший тламатиниме, как доказывает следующий текст, в котором в обращении к священникам он ставится так:
Жрецы, я спрашиваю вас:
Откуда происходят цветы, опьяняющие человека?
Песня, которая опьяняет, прекрасная песня?{[221]}
Вопрос касается происхождения поэзии «цветка и песни», которой здесь приписывается окончательно характеризующая ее черта: говорится, что она «опьяняет человека», то есть выводит его из обычного состояния и заставляет видеть то, чего другие не видят, — «единственно истинное на земле». Но послушаем теперь, каков был ответ, который, как предполагается, дали жрецы относительно происхождения поэзии «цветка и песни»:
Приходят оии только из своего дома, из глубины неба,
лишь оттуда приходят различные цветы...
Где простирается вода из цветов
благоуханная красота цветка утончается черными, зеленеющими
цветами и переплетается, связывается:
среди них поет, среди них издает трели птица Кетцал{[222]}.
Таково божественное происхождение поэзии, своего рода вдохновения, идущего из потусторонности: «из того, что находится над нами», оно дает человеку возможность высказать «единственно истинное на земле». Послушаем другую поэму, в которой также красиво выражены эти идеи:
Распускаются цветы, они свежие,
они становятся все красивее и открывают свои венчики, из них выходят цветы песни, на людей ты их выплескиваешь,
разбрасываешь, ты — певец!{[223]}
Кому удается получить это божественное влияние, ниспускающее на людей цветы и песни, тот является единственным, кто может сказать «истинное на земле». Тогда ученый обладает «обожествленным сердцем» (йолтеотл), как ясно говорится в одном из текстов индейских информаторов Саагуна, когда описывается личность художника и формулируется то, что сегодня мы назвали бы эстетической концепцией нагуа{[224]}.
В тесной связи с предшествующим находится идея о том, что поэзия «цветок и песня» — есть нечто, что каким-то образом избегнет окончательного разрушения. Правда, сами по себе цветы являются символом красоты, в конце концов увядающей, но, входя в дифразизм «цветок и песня» (ин хочитл, ин куикатл), которые рассматриваются как поэзия, идущая из глубины неба, они являются «единственным истинным на земле», и поэтому считается, что никогда не погибнут. Так говорится в одной из кратких поэм, приписываемой Нецагуалкойотлу:
Не увянут мои цветы, не прекратятся мои песни:
Я, певец, их возвышаю:
они разносятся, распространяются...{[225]}
И хотя он и добавляет нечто кажущееся противоречащим предыдущему: «цветы, которые увядают и желтеют», это имеет место только здесь, «на земле», ибо, как утверждает далее Нецагуалкойотл, «они попадут туда, в позолоченный дом из перьев», то есть туда, где живет божество и откуда они происходят. Вместе с тем в глубоко человеческом смысле, относящемся к той ничтожной бессмертности, которой можно достигнуть на земле, поэзия «цветок и песня» является также единственной ценностью, которую, может быть, сможем оставить на земле:
Исчезнет ли также мое сердце, как цветы, которые погибли? Как сделает это мое сердце? По крайней мере цветы, по крайней мере песни!{[226]}
Резюмируя теперь проанализированные нами идеи, мы считаем возможным без преувеличения угверждать, что тламатиниме сформулировали в снопх поэмах подлинную теорию метафизического знания. Несмотря на то что все имеет преходящий характер, существует способ познать истинное: это поэзия «цветок и песня». Однако поэзия — это символизм и метафора. И как удачно отмечает Гарсия Бакка, комментируя книгу Хейдеггера «Сущность поэзии», метафора и метафизика, как по своей сущности, так и по своему корню означают одну и ту же функцию: помещать вещи по ту сторону (мета), plus ultra...»{[227]}
Поэзия как форма метафизического выражения — на основе метафоры — является, таким образом, попыткой преодолеть преходящий характер, сновидение тлалтикпака (того, что на земле). Тламатиниме считали себя не в состоянии адекватно выразить то, что находится по ту сторону: «то, что нас превосходит». Но они утверждали, что посредством метафоры — поэзии «цветка и песни» — смогут постигнуть истинное. Они подтверждают это, указывая, что именно поэзия имеет божественное происхождение: «приходит сверху». Или, употребляя современные термины, она является результатом интуиции, которая затрагивает самое сокровенное в человеке, заставляет его произносить слова, проникающие в сущность того, что превосходит самый грубый опыт. В этом отношении «цветок и песня» представляют собой тот язык, которым ведется диалог между божеством и людьми