Для нашего образа мыслей, связывающего под воздействием христианства моральное поведение с судьбой после смерти, кажется странным, что в системе религиозных идей нагуа совершенно иная основа этической концепции, в которой идея наказания в потусторонности не имела никакого значения. Таким образом, их религии не присуще учение о спасении, она проповедует необходимость такого образа жизни, который в согласии с ее этическими канонами гарантировал бы одобрение богов и как непосредственный результат этого одобрения способствовал бы тому счастью, которое можно получить на земле. Потому что судьбу после смерти решают только боги.
Вместе с этой религиозной концепцией, гуманистическое содержание которой мы рассмотрим ниже, нам удалось установить, что в уме тламатиниме возникали искания и сомнения. Если в каком-либо аспекте мировоззрения нагуа ясно прослеживается идея, что наряду с человеческой верой существует и мысль, ищущая и возбуждающая сомнение, то это оказывается возможным всегда там, где говорится о существовании после смерти. О достоверности высказанного положения можно судить по следующему тексту, представляющему собой один из многих примеров нагуатлских текстов. Текст начинается с решительного утверждения, что смерть — это что-то неизбежное:
Это так: действительно мы уходим, действительно мы уходим;
оставляем цветы и песни и землю.
Это правда, что мы уходим, это правда, что мы уходим!{[332]}
И сразу же после этого решительного утверждения о неизбежности смерти высказывается сомнение, которое полностью игнорирует религиозную веру:
Куда мы идем, аи, куда мы идем? Мы там мертвые или еще живем? Приходит ли там снова существование? Вновь наслаждение Дарителя жизни?{[333]}
В тревожном контрасте здесь выступают, с одной стороны, утверждение, что наступит смерть и мы окажемся вынужденными оставить «цветы и песни и землю», а с другой — сомнения относительно конечной судьбы. По утверждению тламатиниме, мы не знаем в строго рациональном плане ни того, куда идем, ни того, мертвы мы там или еще живем, а если живем, то нам не известно, что есть в этой потусторонности: страдание или наслаждение Дарителя жизни.
Почувствовав и поняв тайну человеческой судьбы вне изменчивой реальности тлалтикпака, нам уже не покажется странным, что тема смерти и потусторонности появляется всюду в нагуатлских текстах, сохранивших для нас мысли тламатиниме. И это не потому, что нагуа, как иногда считают, были народом преимущественно пессимистическим. Мы уже познакомились с их идеей о человеческой личности (лицо и сердце), способной совершенствоваться, обладающей свободой, которая бесстрашно и свободно может привести к господству над самим собой. Еще более значительное доказательство этого творческого динамического аспекта и творческого содержания «я» мы встречаем при изучении их воспитательных, этических и эстетических идеалов.
Дело заключается в следующем: поскольку нагуа сильно увлечены тем, что ощущается и видится в тлалтикпаке, и в особенности «цветами и песнями», символом «единственно истинного», перед ними возникает призрак окончательного разрушения, предсказанного космологией, как трагичный конец пятого Солнца, и в более близком аспекте самого человека — как неминуемая смерть.
Если мысль нагуа в ее религиозном аспекте пришла к выводу, что предотвратить разрушение и сохранить жизнь Солнца можно с помощью жертвенной крови, то в философском аспекте человеческой личности она с помощью «цветов и песен» стала искать решение подлинного человеческого значения.
Познакомимся с нижеприводимым текстом, в котором выражен призыв тламатиниме к поискам. Этот призыв, очевидно, был высказан, как об этом говорят его последние строки, на собрании ученых и поэтов в Гуэ-хотцинко:
Размышляйте, вспоминайте область таинства:
там Его Дом; мы действительно все уходим
туда, где находятся лишенные плоти, все мы, люди,
наши сердца пойдут знакомиться с его ликом{[334]}.
Но затем эта идея резко меняется, как будто возникло недоверие относительно высказанного утверждения. Тламатини обращается к слушающим со следующими словами:
О чем задумались, что вспоминаете, друзья мои?
Не думайте уже ни о чем.
Рядом с нами распускаются прекрасные цветы:
только так Даритель жизни приносит людям наслаждение.
Все мы, если задумаемся, если будем вспоминать,
то опечалимся здесь.
Все, о принцы, все с болью и тоской
пусть знают об этом{[335]}.
Теперь устами философа нагуа говорит страшное убеждение, что мы не способны раскрыть это таинство, созерцая цветы, которые «рядом с нами распускаются», и, глубоко понимая невозможность заглянуть в потусторонность, что звучит как роковое противопоставление, он делает вывод, направленный на то, чтобы примирить человека с его собственным неведением, — надо признаться, что «если задумаемся, если будем вспоминать, то опечалимся здесь».