Неужели мы там истинны
и живем ли там, где лишь печаль?
Неужели правда, а может быть, и не правда,
как говорят?
Пусть не огорчаются наши сердца.
Сколько людей с уверенностью говорят,
что истинно там или что не истинно.
Лишь ты остаешься неумолим, Даритель жизни.
Пусть не огорчаются наши сердца{[342]}.
Так еще раз зазвучавшее сомнение и полное отсутствие достоверности относительно так называемой «области таинства» превращаются у этой «второй школы», со страхом взирающей на человеческую судьбу после смерти, в особого рода скептицизм. Эта «школа» продолжает поиски и не может преодолеть сомнения.
Сколько людей с уверенностью говорят, что истинно там или что не истинно?
Наконец, у тламатиниме было и третье направление, которое, признавая существование лишь опыта, получаемого ими в этой жизни, и существование тайны, окружающей потусторонность, шло, однако, по пути утверждения языком поэзии: «цветов и песен». Это не означает, что последователи данного направления считают непререкаемой свою доктрину о жизни в потусторонности и о существовании там счастья. В действительности речь идет о том, что можно назвать, применяя понятие Паскаля, «истиной сердца». Тламатиниме выражают ее в следующей форме:
Действительно, здесь, на земле, нет места для добра:
действительно, надо идти в другое место:
там находится счастье.
Или лишь напрасно мы приходим на землю?
Действительно, не здесь находится место для жизни{[343]}.
Исходя из несомненного факта, что «здесь, на земле, не место для добра (Куалкан)», делается вывод, что для достижения счастья «надо идти в другое место». Если, конечно, принимать во внимание, что «лишь напрасно мы приходим на землю». Но гипотеза о существовании, лишенном смысла и цели, которую пришлось бы признать, если не допустить потусторонности, где господствует счастье, скоро была отвергнута тламатиниме. Его окончательное утверждение было решительным: «Действительно, не здесь находится место для жизни».
Подводя итог нашему рассмотрению утверждений тламатиниме о существовании счастья в потусторонности, приведем еще одну поэму, в которой отвергаются противоположные мнения и формулируется обращение к Ометеотлу. Это обращение преодолевает мистическую экзальтацию, названную нами «гуитцилопочтльским взглядом» религии ацтеков, ибо здесь мы встречаем живыми и соединенными глубокую философскую мысль, поэзию и мистическое вдохновение.
В действительности там находится место жизни.
Я ошибусь, если скажу: может быть, все прекращается на этой земле и здесь кончаются наши жизни.
Нет, наоборот, Господин Вселенной, там, с теми, кто населяет твой дом, я спою тебе песни в глубине неба.
Мое сердце устремляется вверх,
туда направляю свой взгляд,
вместе с тобой и рядом с тобой, Даритель жизни{[344]}.
Таким образом, благодаря высшему акту доверия к Дарителю жизни, который не может послать людей на землю, чтобы напрасно жить и страдать, утверждается, что лицо и сердце: «человеческая личность», поднимаясь, сможет наконец выйти из преходящего мира тлалтикпака, чтобы встретить счастье, которое ищут там, «в месте, где действительно живется».
Такова представленная в своих трех основных вариантах мысль тламатиниме относительно проблемы человеческой жизни после смерти. Этим заканчивается наш анализ первого аспекта философских идей нагуа относительно человека, рассмотренного в самом себе, — его происхождение, личность, свобода и его конечная судьба.
Теперь нам предстоит изучить нормы человеческого поведения, то есть раскрыть идеалы нагуа о человеке как субъекте, созидающем то, что сегодня мы называем ценностями. Для этого, подбирая материал из многочисленных известных нам текстов, попытаемся показать, в чем состояла цель их воспитательной системы, какова основа их этики и права, их понимание истории, суть мистико-религиозного мировоззрения ацтеков и, наконец, их высший идеал искусства, столь глубоко проникший во всю их культурную жизнь.
{[314]} «Ms. Cantares Mexicanos», fol. 17, r (пр. I, 6).
{[315]} Ibid., fol. 4, v (пр. 1,3).
{[316]} Ibid., fol. 62 r (пр. I, 46).
{[317]} Мы не знаем о наличии какого-либо полного изучения Миктлана на основе данных, предоставленных текстами нагуа, хронистами и кодексами. Фундаментальное исследование этих источников выяснит вопросы, которые на первый взгляд кажутся неразрешимыми, как, например, упомянутый здесь вопрос относительно местонахождения области мертвых.
{[318]} См. Garibay, Historia de la Literatura Náhuatl, t. I, p. 195—196. В этой работе Гарибай объясняет несколько из этих названий, с помощью которых определялась область мертвых. Здесь мы лишь перечисляем и переводим их: