"Один человек жил тем, что снимал саваны с мертвецов и продавал их. Всякий раз, когда кто-нибудь умирал, он ночью шел к могиле, разрывал ее и уносил саван. И вот перед смертью он раскаялся в своих делах и стал сожалеть, что никто не помянет его добрым словом. Сын же его пообещал: "Отец, я сделаю все, чтобы люди вспоминали тебя только хорошим".
И вот после смерти отца сын ночью тихонько пробрался на кладбище, снял с отца саван, вытащил труп из могилы и бросил рядом.
На другой день люди пришли на кладбище, чтобы читать молитву по усопшем. Увидели они, что случилось, и говорят:
— Помилуй, Господи умершего гробозора! Он хоть воровал саваны, но не выбрасывал покойников из могилы".
Однако вскоре действительно гробозоры стали воровать не только одежду и украшения, но и тела умерших. Делали они это в основном по заказу средневековых врачей и анатомов, так как церковь запрещала вскрывать трупы людей, считая это кощунством. Известно, что великий врач-анатом эпохи Возрождения Андрей Везалий на заре своей деятельности по ночам похищал кости на кладбищах, чтобы изучить скелет человека, и, рискуя жизнью, снимал с виселицы трупы казненных преступников и дома анатомировал их.
Классической стала сцена из "Приключений Тома Сойера", где ночью, на кладбище, старый пьянчужка Мефф Поттер и зловещий метис по прозвищу Индеец Джо выкапывают для доктора Робинсона недавно похороненный труп: "Некоторое время был слышен лишь скрежет лопат, отбрасывающих в сторону мелкие камешки и комья земли, — звук однообразный и унылый. Наконец раздался глухой стук о дерево: лопата наткнулась на гроб, и через несколько минут копавшие подняли его наверх. Теми же лопатами они сбросили крышку, вытащили тело и бесцеремонно бросили его на землю. В эту минуту луна вышла из-за туч и осветила бледное лицо мертвеца. Придвинули носилки, положили на них труп, покрыли одеялом и привязали веревкой…"
Столь же классической для кинематографа стала сцена одного из первых американских фильмов ужасов "Франкенштейн", где молодой доктор Франкенштейн в сопровождении горбуна-подручного выкапывает ночью на кладбище покойника, чтобы сотворить из него монстра.
Как уже было сказано, гробокопательство существовало во все времена и практически у всех народов. Именно благодаря гробозорам удавалось неоднократно спасать заживо погребенных, о чем мы рассказывали в соответствующей главе. О распространении гробокопательства в Петербурге в эпоху Анны Иоанновны свидетельствует историк М.И.Пыляев: "Бывали случаи грабительства… в Петербурге, которые названы "гробокопательством". Так, в одной кирке оставлено было на ночь тело какого-то знатного иностранного человека. Воры пробрались в кирку, выкинули тело из гроба и ограбили. Воров отыскали и казнили смертию".
У знаменитого в XIX веке петербургского живописца М.А.Зичи (1827–1906), выходца из Венгрии, есть одна акварель, посвященная теме гробокопательства. Известный французский писатель Теофиль Готье (1811–1872), посетив в 1858 году Петербург, встречался с Зичи и оставил описание этого рисунка:
"Сцена происходит на кладбище. Ночь. Слабый лунный свет проникает сквозь тяжелые дождевые тучи. Черные деревянные кресты, надгробные памятники, колонны, урны… На первом плане, среди раскиданной земли, стоят два заступа, воткнутые в глину… кладбищенские воры роются в могилах, чтобы украсть у смерти ее последнее достояние: золотое кольцо у женщины, серебряную погремушку у ребенка, медальон возлюбленной или возлюбленного, образок у верующего. Они открыли богатый гроб, приоткрытая крышка которого обита черным бархатом с серебряными украшениями. Под крышкой видна голова молодой женщины, лежащая на кружевной подушке. Сдвинутый саван приоткрывает опущенный на грудь подбородок. Она в том самом положении глубокого раздумья, которое наполняет гробовую жизнь. Один из воров, со звериным выражением лица, с видом каторжника, в отвратительном картузе, держит огарок свечи, который он прикрывает рукой от порывов ночного ветра. Дрожащий, мертвенно-бледный, тусклый свет падает на бледное лицо умершей. Другой, полускрытый в яме бандит с дикими чертами лица поднимает своими лапами хрупкую, бледную, как воск, руку, которую труп отдает ему с безразличием призрака. Он срывает с безымянного пальца, который, может быть, ломается от его святотатства, драгоценное кольцо, конечно обручальное! Третий негодяй — на страже: на горке могильной земли, приложив к уху свой колпак, он прислушивается к отдаленному лаю собаки, почуявшей бандитов, или к еле различимым шагам сторожа, делающего свой ночной дозорный обход. Мерзкий страх искажает его черты, его черное в ночной тени лицо, а гнусные, намокшие от росы складки его штанов, измазанных в жирной кладбищенской земле, облепляют его обезьяньи ноги. Невозможно пойти дальше в изображении романтически-ужасающей сцены".