Вскоре он вновь оказался возле Аудебрюгге и на этот раз вошел во двор фермы. Там он увидел ту же самую женщину. Сидя на земле, она рвала траву для крольчат, упрятанных в большую корзину. Возле нее вертелся мальчонка в юбочке. Зенон спросил молока и чего-нибудь поесть. Она поднялась, морщась от боли, и сказала, чтобы он сам достал кувшин с молоком, охлаждавшимся в колодце; ее ревматическим рукам трудно было вертеть рукоятку. Пока он управлялся с воротом, она принесла из дома творогу и кусок сладкого пирога. Потом извинилась, что молоко плохое — оно было жидкое и голубоватое.
— Старая-то корова почти иссохла, — пояснила она. — Устала доиться. Ведешь ее к быку, а она ни в какую. Придется скоро ее зарезать.
Зенон спросил, верно ли, что ферма принадлежит семейству Лигров. Во взгляде женщины мелькнуло недоверие.
— А вы уж не ихний ли сборщик будете? Мы за все рассчитались до самого святого Михаила.
Зенон ее успокоил: он просто для собственного удовольствия собирает травы, а теперь возвращается в Брюгге. Как он и предполагал, ферма принадлежала Филиберу Лигру владетельному сеньору Дранутра и Ауденове, важной шишке в Государственном совете Фландрии. У этих богачей прозваний не счесть, сказала добрая женщина.
— Знаю — подтвердил он. — Я сам из этой семьи.
Она посмотрела на него с сомнением. Уж очень небогато одет был путник. Он сказал, что однажды, давным-давно, побывал на этой ферме. Все выглядит почти так, как ему запомнилось, только стало поменьше.
— Коли вы приезжали сюда, верно, и меня видели; вот уж полвека я сиднем сижу на этом месте. Ему вспомнилось, что после трапезы на свежем воздухе остатки еды отдали обитателям фермы, но лиц их память не сохранила. Женщина села возле него на скамью. Гость всколыхнул в ней воспоминания.
— Хозяева в те поры еще наезжали сюда, — продолжала она. — Я дочь бывшего фермера, тут было одиннадцать коров. Осенью господам в Брюгге отправляли, бывало, целую подводу с горшками соленого масла. Теперь-то все по-другому, все в запустение пришло... да и руки у меня с холодной воды ломит...
Сцепив скрюченные руки, она уронила их на колени. Он посоветовал ей каждый день погружать пальцы в горячий песок.
— Чего-чего, а песку здесь хватает, — отозвалась женщина.
Мальчонка все кружился волчком по двору, издавая какие-то нечленораздельные звуки, Похоже, он был слабоумный. Женщина окликнула его, и, едва он засеменил к ней, выражение непередаваемой нежности озарило ее некрасивое лицо. Она заботливо отерла слюну в уголках его губ.
— Вот вся моя отрада, — ласково сказала она. — Мать в поле работает, с нею еще двое сосунков.
Зенон спросил, кто их отец. Им оказался хозяин «Святого Бонифация».
— У «Святого Бонифация» были неприятности, — заметил он тоном человека, осведомленного о местных делах.
— Теперь-то уж все обошлось, — сказала женщина, — он согласился на Мило работать. Без заработка ему никак нельзя, из всех моих сыновей только двое у меня и остались. Я, сударь, двух мужей пережила, — продолжала она. — А детей у меня всего-то было десятеро. Восемь успокоились на кладбище. Убиваешься, убиваешься, и все зазря... Младший в ветреные дни подсобляет мельнику, так что кусок хлеба всегда в доме есть. Да еще ему дозволено подбирать остатки мелева. Земля-то здешняя хлеб плохо родит.
Зенон глядел на покосившееся гумно. Над дверью, как было принято, висела сова — должно быть, ее сшибли камнем и прибили к косяку живьем, остатки перьев шевелились на ветру.
— Зачем вы замучили птицу, которая приносит пользу? — спросил он, указав пальцем на распятого хищника. — Она ведь уничтожает мышей, которые пожирают хлеб.
— Не знаю, сударь, — отвечала женщина. — Так велит обычай. И потом, их крик предвещает смерть.
Он промолчал. Видно было, что она хочет его о чем-то спросить.
— Я насчет беглецов, сударь, что переправляются на «Святом Бонифации»... Чего уж говорить, нам тут всем от них прибыток. Нынче, к примеру, шестеро заплатили мне за кормежку. На некоторых поглядишь — прямо жалость берет... А все ж таки честный ли это барыш? Бегут-то они недаром... Герцог и король небось знают, что делают.