— Подай вон большое-то кресло.
Егор и жена его, а за ними и княжна бросились к огромному креслу, стоявшему поодаль, и потащили его.
Пронзительно завизжали несмазанные колеса кресла, десять лет стоявшего спокойно на своем месте. Князь поморщился. Когда все уселись, он обратился шутливо ко вдове-сестре:
— Ну, Пелагея Сиротинишна! Ваше превосходительство! Что поделываешь в первопрестольной Москве? Живется-то вам тут, поди, содомно и соромно. Замуж не собираешься вторично? Женихов не ловишь?
— Собралась бы, — отвечала Егузинская тем же тоном, видя, что князь хочет шутить, — собралась бы, братец, за какого, за молодого, так лет двадцати.
— Вот как! Так что ж?
— Да не берут молодые-то, а старого сама не хочу! — отшучивалась вдова.
— А ты лови… Соли иному франту на хвост посыпь. К колдунье поди, приворота попроси.
— Был у меня, братец, один жених недавно, да годами своими не подошел, — рассмеялась Егузинская. — Под девяносто ему. Поп венчать не захотел.
Князь тоже засмеялся, но таким сухим, дребезжащим голосом, который был настоящим подражанием визгу колесиков только что подвинутого кресла. Видно было, что и князь лет десять не смеялся; что и ему теперь понадобилась бы своего рода смазка.
— Ну, а ты что, Юла? — обратился князь к дочери, — рада-радехонька, что вынырнула с Калужки! Поди, тут, в Москве, ног под собою и головы на плечах не чаешь! Прыгала много?
— Нет, батюшка.
— Как нет?
— Всего не больше разиков двух в неделю бывали балы.
— А тебе бы всякий день по два?
— Что ж! Это бы хорошо, — отозвалась Юлочка и начала хохотать.
В ту же самую минуту раздался другой хохот, удивительно схожий. На этот раз смеялся попугай. Все обернулись на него.
— Ах! Сократушка! — вскричала княжна, — с тобой-то поздороваться я и забыла!
Юлочка вскочила, побежала к клетке и просунула палец. Попугай тотчас же подставил свою голову, и княжна начала бережно гладить его.
— Не тревожь его, Юлочка: он с дороги — поди, тоже уморился. Он с Фаддеем в тарантасе приехал. Пыль да ветер и птице не в удовольствие. Хотел было с собою в карету поставить, да свиньи-люди осмеют. Сядь-ка вот расскажи мне. Жениха не высмотрела себе в Москве?
При этих словах князя сидевшая пред ним дочь и все остальные как-то встрепенулись, переглянулись, но молчали.
Князь странно кашлянул и затем промычал:
— Должно, я промаху не дал! Видать, что у вас что-то есть. Ну-ка сказывай, дочка, кого высмотрела?
Юлочка взволновалась, вспыхнула и обернулась к тетке, как бы прося помощи.
— Ну, ты сказывай тогда, коли ее стыд берет, — обернулся князь к двоюродной сестре.
Егузинская точно так же заволновалась, задвигала руками, два раза разевала рот, чтобы сказать что-то, но смолчала.
— Вона как! — произнес князь. — Дело непростое! Ну, а ты, сын, тоже поперхнешься?
Молодой князь улыбнулся и, храбро двинув рукой, собрался отвечать, но, взглянув на тетку, остался с разинутым ртом.
— Тоже застряло в глотке, — пробурчал князь Аникита Ильич, не обращаясь ни к кому.
X
Наступило неловкое молчание, которое длилось несколько минут.
— Стало быть, вы, чада и домочадцы, — заговорил наконец князь, — изволили тут в первопрестольной начудить, наболванить? Такое у вас тут накувыркалось, что и сказать нельзя? Ловко! Хорош и я гусь, что к вам дочь на побывку отпустил! Юлочка! ты уж не повенчалась ли?
— Как, батюшка?
— Да так! Уж не повенчалась ли с кем?
— Да с кем же-с?
— Не знаю. Тебе знать! С разносчиком, с учителем, с Иваном Непомнящим.
— Что вы, батюшка!
— Да я-то ничего! А вот вы-то все и очень чего! Ты сестру еще не повенчал ни с кем? — язвительно и насмешливо обратился князь к сыну.
— Помилуйте, батюшка, — отозвался князь Егор.
— Отчего же вы все задохлись, когда я стал спрашивать, не выискала ли Юлочка жениха?
— А потому, — вдруг храбро заговорила Егузинская, — потому что вы, братец, верно отгадали. Есть у Юлочки жених, сватается. Сватает его Бахреева. Достойнейшая женщина, — сами ее знаете.
— Как не знать! Бахреева! Достойнейшая! Родную мать на тот свет спровадила, чтобы наследовать. У соседа, мелкопоместного дворянина, полтысячи десятин лесу оттягала судом. Да еще одно хорошенькое дельце за нею есть: какое — я при дочери-девице и сказать не могу. Вы, сестрица, я чай, помните. Как же можно! Достойнейшая!
Наступило молчание.
— Так, стало, — заговорил снова князь, — вот эта самая достойнейшая дама и сватает? Кого ж бы это?