XIV
Простреленная дверь была выстрелом растворена настежь. Из дома все убежали. Полная тишина воцарилась тут.
Вдали шумели и кричали голоса. Там, на выезде из деревни, в первой карете сидел проезжий сановник, и тот же лакей докладывал барину невероятное приключение.
— Чуть было не убил, ваше сиятельство. Пуля около головы шаркнула в дверь.
Проезжий высунулся в окно кареты и призадумался.
— Да не безумный? — отозвался он наконец на доклад лакея.
— Никак нет-с. Непохоже. Рассуждает порядливо.
— Не пьян ли?
— Помилуйте! Никакого вина с ним нету. Кашу сидит да без масла уписывает, — усмехнулся лакей.
— Сказал ты, кто мы?
— Кажись, сказывал. А подлинно не могу доложить. Помнится, собирались мы с хозяином сказать, да он не давал слова молвить. Знай рвет и мечет. Как рот разинешь, так и крикнет на тебя.
— Чудно! Первый раз со мною эдакое. Отвори дверку.
— Что вы? Куда вы! — фамильярно выговорил лакей.
— Ну, ну, отворяй! Пойду погляжу.
— Что вы! Помилуйте. Как возможно! Убьет ведь. Здесь дело дорожное и ночное. Убьет да и убежит. Вон и лес недалече.
— А вы-то, олухи, на что же? — выговорил, смеясь, проезжий, вылезая из кареты. — Как же это так? Это совсем срам будет. Меня человек убьет вот зря, а вы его упустите. Хороши гуси!
Целая толпа щегольски одетых люден, обступив проезжего, стала просить не ходить в избу Карпа.
Трудно было разобрать, что это за народ. Одни из них казались дворянами по их одежде, но разговаривали с проезжим с тою же холопскою покорною вежливостью; другие были дворовые люди разных наименований: камердинеры, гайдуки, скороходы, казачки. В числе прочих был тут один диковинный человек, который тоже визгливо упрашивал барина не ходить в избу и притом выражался убийственным российским языком. Несмотря на темноту ночи, видно было, что он много чернее всех остальных. Это был арап. Под его распахнутым плащом виднелся край ярко-красного кафтана, а на ногах такие же красные сапоги.
Галдение свиты, обступившей кругом, все усиливалось.
— Да ну! Молчать! Оглушили! — вдруг вскрикнул сановник и двинулся вперед. Все расступились перед ним.
Проезжий этот не только головой, но почти и плечами выше всех, настоящий богатырь с виду, был одет в бархатный темный кафтан, с ременным поясом, с обыкновенного дорожною шапкой на голове. Он спокойно двинулся к дому Карпа, но, оглянувшись и увидя за собой целую вереницу своих, крикнул:
— Куда вы-то полезли! Убить может, коли в кучу-то шаркнет, — выговорил он совершенно серьезно. — Ванька, и ты, хозяин, вы одни за мной идите.
И хозяин, и Ванька, по которому уже палил офицер, снова начали было упрашивать барина не ходить, но тот резким восклицанием и крепким бранным словом заставил замолчать обоих.
Поднявшись на крыльцо Карповой избы, он смело шагнул в сени и отсюда глянул в горницу.
За столом сидел, опершись локтями на стол и закрыв лицо руками, такой же богатырь, как и он сам, в поношенном офицерском мундире.
Проезжий тотчас же признал мундир Измайловского полка, и это заметно поразило его. Идя сюда, он предполагал, что имеет дело не с гвардейским офицером.
Он хотел было тотчас же войти в горницу, но, заметив на столе пред сидевшим большой пистолет, приостановился и колебался.
«Долго ли взять да выпалить! — подумал он. — Да в такую тушу, как я, и промахнуться мудрено», — прибавил он шепотом, как бы себе самому.
И, став на пороге горницы, он крикнул добродушно:
— Эй! господин офицер! Войти можно?
Галкин пришел в себя, отнял руки от лица и опустил их на стол.
В этом движении сказалось что-то особенно беспомощное. Проезжий богатырь понял верно это движение, а равно сразу заметил бледное лицо офицера.
— Войти можно? — повторил он.
— Можно, — глухо отозвался Галкин, не глядя.
— У него их два, — шепнул сзади Карп.
— Палить в меня не будешь? — спросил богатырь, уже с участием приглядываясь к незнакомцу.
— Нет, — как-то безучастно и бессмысленно снова отозвался этот.
— Ну и хорошее дело. А то ведь не ровен час и убить можно! — смешливо произнес проезжий, входя в горницу, но все-таки не спуская глаз с рук офицера. Он сел на лавку к столу и сразу ловко опустил руку на пистолет.
— А все лучше я припрячу его! — выговорил он.
— Припрятывайте. А я этот возьму, — выговорил Галкин, доставая другой пистолет, который был у него на коленях.
Но вдруг он прибавил:
— Нет! Что же? Будет!.. Берите и этот…
И он подал ему пистолет.
— Зачем? — отозвался, смеясь, проезжий. — Куда мне разряженный? Я лучше этот приберегу.