«Нахал эдакий», — подумалось князю. И затем, обернувшись к своему спутнику, он вымолвил, показывая на сына:
— Алексей Григорьевич, позвольте иметь честь представить вам сына моего…
— Мы, князь, уже знакомы… — проговорил гость. — Мы не раз встречались, хотя не упомню где…
Он поздоровался с князем Егором и быстро двинулся далее…
Князь удивился вдвойне, ибо, оглядев внимательно сына, заметил в нем что-то особенное. Спросить было нельзя — надо было следовать за гостем.
«Какой бес в тебя влез!» — подумал Телепнев.
Князь Егор показался отцу смущенным, будто оробевшим, даже имел вид совершенно потерянного человека.
Когда князь, сопровождая гостя, уже выходил на крыльцо, за спиной его раздался сдавленный и робкий шепот сына, догнавшего их.
— Батюшка… Простите.
— Чего ты, — обернулся князь, отставая от гостя.
— Я… Простите… Я за вас опасаюсь… Человек сильный.
— Что ты? Белены объелся?.. — сильным шепотом отозвался Филозоф, сразу вспылив и грозным взглядом меряя сына с головы до пят. — Рехнулся, что ль? Тебе, дураку, самый лядащий питерский франт в страх и в диковинку.
— Стерпит, батюшка, а потом… отплатит!
— Дурафья-кутафья! — усмехнулся князь сердито и презрительно.
И Филозоф мотнул головой, как бы сожалея, каков дурак-сын у него уродился.
И князь догнал гостя, уже спускавшегося с крыльца на двор и поджидавшего хозяина.
Князь Егор, еще более смущенный, вернулся быстро в залу к своему собеседнику, а Филозоф поспешил извиниться пред своим гостем за то, что сын задержал его.
Через минуту весь княжий конный двор засуетился. Конюхи и кучера бегали и кидались как угорелые. Наконец началась выводка лошадей, которыми князь мог действительно похвастаться. После всех «на закуску», как доложил хозяин, был выведен известный на всю Москву шестерик серебристых коней.
Гость пришел в восторг от шестерика. Князь сиял довольством.
— Я бы почел за великую честь и за счастье, — вдруг вымолвил Филозоф, как бы вопросительно и с волнением в голосе, — если бы был удостоен дозволения поднести этих моих серебряных — государыне монархине.
— Полагаю, что такое право имеет всякий подданный, — уклончиво отозвался гость и тотчас же перевел разговор на трудность подбирать коней, когда масть редкая и диковинная.
«А-а, вот что! — подумал сердито князь. — Понятно! Знакомиться хочешь, а чтобы я в тебе руку имел — не хочешь. Все вы — таковы!..»
XXII
Филозоф-хозяин и его дорогой гость перешли в сад и уселись на лавочке в средней аллее. Беседа их была особая, важная, даже, казалось, огромного значения для обоих, если бы кто стал судить по их лицам и глазам. И каким образом возникла подобная беседа? С чего пошла? Бог весть! Судьба!
Богатырь-офицер говорил, что не прочь бы жениться, так как холостая одинокая жизнь ему надоела, да, на беду, он полюбил девушку-москвичку, родные которой не желают принять его в свою семью.
Князь говорил, что удивляется, как могли найтись таковые люди, так как, по его уверению, он редко встречал более душевного человека, к которому поневоле «сердце ложится». Сдается, что такой именно человек должен всем понравиться так же быстро, как вдруг «пришелся по душе» ему, Телепневу.
— Вашими устами да мед бы пить, князь, — грустно и тревожно отозвался богатырь на горячую речь хозяина. — Но позвольте усумниться.
— Как усумниться! В чем?!
— Так сказывать изволите… Ради любезного гостеприимства и общежительских правил… Я не могу сметь думать, что в такой короткий срок я мог вам настолько понравиться.
Князь еще горячее начал доказывать гостю, что он, филозоф, людей знает и видит сразу насквозь. На что иному год нужно, ему, князю, часу довольно.
— Ваша прекрасная душа, Алексей Григорьевич, вся на ладони, — с чувством заговорил он. — Я нравом и речью прям! В жизни своей никогда не кривил душой… Кто бы ни был мой знакомый, большой ли, малый ли человек, — мне все едино. Недаром меня Филозофом прозвали.
— Положение мое особое, исключительное, князь… — заметил гость. — Иной желает дочь совсем иначе замуж выдать. Ведь вот и вы… Сознайтесь… Если бы… У вас вот дочь…
И гость запнулся, очевидно, не решаясь говорить.
— Что, собственно… — упавшим голосом выговорил князь и даже как-то повернулся.
— К примеру… если б я вдруг… — робко продолжал тот, и звук его голоса не шел к его богатырской фигуре… — Если бы я полюбил княжну и посватался… Вы бы, может быть, тоже не пожелали меня в зятья.