АЛЬФРЕДО (думая, что Доменико имеет в виду кофе, покорно.) Я уже пил, дон Думми, больше не хочется. Когда буду на улице, снова выпью в баре.
ДОМЕНИКО (сбитый с толку). Что?
АЛЬФРЕДО (убежденно). Кофе!
ДОМЕНИКО. Какое мне дело до кофе, Альфре? Плохо, говорю… Я имею в виду, что адвокат объявит: ничего нельзя сделать…
АЛЬФРЕДО (выпив глоток кофе, сморщился от отвращения). Нет, просто невозможно… (Ставит чашку на один из столиков в глубине сцены.)
ДОМЕНИКО. Что ты понимаешь!
АЛЬФРЕДО (тоном знатока). Как? Да это же настоящая гадость!
ДОМЕНИКО. Верно, гадость! Именно так. Она поступила безобразно. Не могла сделать…
АЛЬФРЕДО. Дон Думми, а когда она умела хорошо делать?
ДОМЕНИКО. Я обращусь в суд, в апелляционный суд, наконец, в кассационный суд!
АЛЬФРЕДО (ошеломлен). Дон Думми, ради Мадонны! Из-за глотка кофе?
ДОМЕНИКО. Да что ты пристал с этим кофе? Я говорю о своем деле!
АЛЬФРЕДО (еще не совсем поняв, неопределенно). Ну да… (До него доходит смысл смешного совпадения.) Ха… ха — ха… (Потом, испугавшись гнева дона Доменико, с готовностью разделяет угнетенное душевное состояние своего хозяина.) Черт возьми, плохо…
ДОМЕНИКО (от которого не укрылась душевная метаморфоза собеседника, смягчается и покорно воспринимает непонимание Альфредо). Зачем я советуюсь с тобой о делах? О чем можно с тобой говорить? Только о прошлом… Разве можно говорить с тобой о настоящем?.. (Смотрит на него, словно впервые увидел. В голосе появляются ноты утешения.) Альфредо Аморозо, до чего ты дошел! Щеки обвисли, волосы побелели, глаза тусклые, почти старик, впавший в детство…
АЛЬФРЕДО (выслушивает все, даже не осмеливается возражать хозяину, словно покоряясь какой-то неизбежности). Черт возьми!
ДОМЕНИКО (вспоминая, что и сам уже не молод). Годы идут, время бежит для всех одинаково… Ты помнишь Мими Сориано, дона Мими, ты не забыл его, а?
АЛЬФРЕДО (задумывается, кажется заинтересованным). Нет, синьор, разве дон Думми умер?
ДОМЕНИКО (с горечью). Умер, именно умер. Дон Мими Сориано не существует!
АЛЬФРЕДО (на лету схватывает суть дела). А… вы имеете в виду… дона Мими… (Серьезно.) Но… черт возьми!
ДОМЕНИКО (словно вновь видит себя молодым). Черные усы! Стройный, как тростник! Ночь превращал в ясный день… Разве я давал кому-нибудь спать?
АЛЬФРЕДО (зевая). Вы это обо мне?
ДОМЕНИКО. Ты помнишь ту девчонку с Капемонте? Прелесть девчонка: какое имя — Джезуммина! «Убежим», — шептала она. Как сейчас слышу ее голос. А жена ветеринара?
АЛЬФРЕДО. Да… Но зачем вы мне о ней напоминаете? У нее жила свояченица, которая работала в парикмахерской. Начал было я ухаживать, да не сошлись характерами…
ДОМЕНИКО. Когда идешь с девчонкой в парк, надо сразу бросаться в атаку. Протоптал я туда свою тропинку…
АЛЬФРЕДО. Вы были красавец хоть куда!
ДОМЕНИКО. Одевался только в серое и коричневое. Мои излюбленные цвета. На голове цилиндр, в руках хлыст… Лучшие кони — мои. Помнишь «Серебряные очи»?
АЛЬФРЕДО. Еще бы не помнить!.. Черт возьми! «Серебряные очи», пегой масти?.. (С грустью.) Великолепная лошадь! Круп у нее, словно полная луна! Я был влюблен в эту лошадь! Наверное, поэтому и разошелся с парикмахершей. И когда вы продали ее, Альфредо Аморозо очень страдал…
ДОМЕНИКО (погружаясь в воспоминания). Париж, Лондон… скачки… Я чувствовал себя хозяином вселенной! Делал все, что хотел: для меня не существовало никаких правил, никаких законов. (Горячо.) Никогда никто, даже сам господь бог не мог выбить у меня из-под ног землю. Я был хозяином гор, морей, моей собственной жизни… А теперь? Я конченный человек: у меня нет воли, нет энергии! Я что-то делаю только затем, чтобы убедить себя самого, что это неправда, что я еще сильный, могу побеждать людей, жизнь, смерть… Но все это ложь. Однако в моих устах она звучит так убедительно, что я сам начинаю верить… Рано еще сдаваться… Надо бороться! (Решительно.) Я должен бороться! Не согнулся еще Доменико Сориано. Нет… (Вновь обретает свой решительный тон.) Ну, что нового? Ты ничего не узнал?
АЛЬФРЕДО (тихо). «Ничего не узнал»? Здесь со мной играют в молчанку. Донна Филумена — все это знают — не переносит меня. Хотел было узнать, куда ходила Розалия… Если верить Лючии, она относила три срочных письма донны Филумены.