Лето 1929-го
Надо ехать.
Ковырнув ребром сандалии окаменевшую грязь, Фима вздохнул нарочито глубоко и манерно. Так делали взрослые, покорно пожимая плечами и склоняя головы перед необходимостью отъезда. Фима ехать не хотел. Взрослые – тоже. Эта «мера» была «вынужденной», говорили они, и добавляли: «не при детях».
По Пантелеймоновской прогремел красный трамвай, разбавляя грохотом железных колёс вялый гул Вольного рынка. Одесса томилась от жары.
«Почём-почём?! Да на вас креста нет, товарищ!»
Фима встал с горячего камня, шмыгнул носом и пошёл на женский голос. Сердитая гражданка была одета в кожаный пиджак «не по погоде», как сказала бы мама. А папа, глядя на такие пиджаки, обычно презрительно кривил губы, изрекая непонятное «фемповестка». Отец часто говорил о том, чего Фима не понимал. Например, о «свободной любви» и новомодных выпадах в сторону «моногамии» как пережитка буржуазного строя. Не нравились отцу и галифе, заправленные в высокие английские ботинки. Из английского он принимал только костюмы, по которым был специалистом «каких больше нет».
Сюда, на рынок, Фима приходил потому, что мама устроилась на работу машинисткой, а бабушка и тётя Поля были заняты его двухлетним братом Санечкой, очень активным ребёнком. В результате «взрослый» мальчик Фимочка оказался «самостоятельным» уже в семилетнем возрасте и сам выбирал себе развлечения из доступных.
С рынка Фиму не гнали. Вероятно, потому что в маечке с матросским воротничком он не тянул на воришку. А может, помнили, чьим сыном он был, хотя магазин мануфактуры Кастера закрылся уже с год.
В стране Советов всё менялось быстро и радикально. Едва начавшееся становилось бывшим буквально на глазах. Вот и Новая Экономическая Политика заканчивала трансформацию из экономического чуда в неблагонадёжное прошлое, и люди жили как никогда сегодняшним днём. Фима всего этого, конечно не понимал, он просто любил старый базар, любил растворяться в его толпе, становясь невидимым ни для кого, кроме, конечно, часовой башни, уж эта одноглазая следила за ним неустанно.
«Пирожки! Пирожки!»
Утро не было ранним, завтракал Фима давно, а значит, скоро за ним могла прийти бабушка с упрёками: «Зачем же ты, Фимочка, снова ушёл так далеко от дома?» Бабушка многого не понимала: для его быстрых ног от их Ново-Рыбной до старого базара было совсем близко, всего один поворот. Фима ходил и дальше. А что? Главное запомнить домашний адрес, что, кстати, было непросто. Их Ново-рыбная, например, именовалась одновременно и Чижикова в честь командира Красной гвардии, и Пантелеймоновской в честь церкви, заколоченной ещё в двадцать втором, когда Фима только родился. Получалось, что Кастеры жили одновременно на трёх улицах, так получалось? Хорошо хоть в одном и том же доме.
– Вот ты где!
Бабушка нашла Фиму у опечатанной цирюльни и повела домой. По дороге Босю Мироновну окликали со всех сторон. Она отвечала кивком головы, улыбкой или встречным пожеланием доброго здоровья. Иногда её спрашивали о сыне, Самуиле Яковлевиче, посылали поклоны. Она обещала непременно передать и торопила Фиму: «Пойдём, пойдём скорее, уха стынет». Фима и сам старался не отставать, в его голове созревал план, который требовал перекуса.
Планов у Фимы всегда было множество. Залезть на дерево. Построить шалаш. Поискать сокровища на берегу моря. Раньше, совсем недавно, мама водила их с Сашей на пляж под названием Ланжерон, сокровища которого до сих пор оставались ненайденными. А теперь мама работала, бабушка не хотела «такой ответственности», а тётя Поля спасалась от солнца в тени каштана, росшего у них во дворе. Она вполне могла принять участие в соревнованиях улиток или тараканов, затеянных Фимой, могла также «напечь» пасочек из песка, натасканного во двор из песочницы в парке. То есть тётя Поля была «что надо», но песок под каштаном давно перемешался с пылью и мусором, а сам Фима вырос из пасок и тараканьих бегов. Теперь его манило море и сокровища прибрежных склонов. Сами склоны тоже манили. Вот бы скатиться сейчас по траве, переворачиваясь с боку на бок! Или хотя бы прогуляться по стволу упавшего дерева – «Мама! Мама! Смотри!» – а оттуда спуститься на пляж, и закопать маму в песок. Мама будет смеяться, и Фима будет смеяться. Потом он искупается и отправится за сокровищами, которые непременно найдёт. Фима замечтался, споткнулся и сразу вспомнил, что мама устроилась машинисткой, а значит, на море ему придётся идти самому.
Кованые ворота подъезда под номером шестьдесят четыре пропустили бабушку и будущего миллионщика Ефима Самуиловича Кастера в прохладную арку, а оттуда через двор с каштаном – в парадную. Просторная квартира на первом этаже трёхэтажного дома состояла из двух огромных, как казалось Фиме, комнат. В одной из них у раскрытого бюро теперь постоянно работал отец, вся же остальная жилплощадь, включая кухню и даже соседнюю однокомнатную квартиру тёти Поли, принадлежала брату Санечке и его деревянному велосипеду. У тёти Поли и дяди Миши не было своих детей, и это очень плохо отражалось на поведении мальчика.