Вся эта суета вылилась в перемену планов. Оба Кольки, и Сироткин, и Горюнов, решили пойти после школы не к Фиме, а к другому товарищу, который жил в одном подъезде с Кузнецовым. Ну, чтобы проведать. Фиме тоже хотелось проведать Кузнецова, но Перово поле находилось в другой стороне, а Разумовский мог заскочить, в общем, поразмыслив, Фима отправился домой.
***
– Я разогрею обед?
Дома была только Нила. От того, как она посмотрела на Фиму, у него участилось дыхание и заложило уши. Нила была скромной. Все девушки в окружении Фимы были скромными. Не пили, не курили, не пользовались косметикой. Но иногда во взгляде у Нилы читался интерес, несовместимый со скромностью. И тогда Фиме хотелось её поцеловать.
В последний раз он целовался с Ирой Дмитриевой. Долго и с удовольствием. Это было на школьном вечере, она сама поцеловала Фиму, когда они отправились вместе за дополнительной посудой. Потом они посмеялись и больше об этом не вспоминали. С Нилой было иначе. Смеяться не хотелось.
– Должен зайти Колька Разумовский, – сказал почему-то Фима, будто извиняясь.
– Ааа, – протянула она.
Фиме показалось, что нерадостно, хотя Разумовский был самым ярким из трёх Колек. Он носил непривычную военную форму, был самым высоким и даже приглашал Нилу во МХАТ.
– В понедельник я уезжаю, – сказала она и отправилась на кухню. Фима пошёл за ней как привязанный. Теперь была его очередь говорить «Аааа», потому что он не знал, что ещё сказать. Рано или поздно Нила должна была уехать, но именно сейчас Фима этого не хотел.
Вместо поворота на кухню, они повернули в гостиную и почему-то оказались на диване. Нила потрясающе пахла. Фима уткнулся носом в её длинную шею и вдыхал, вдыхал… а потом нашёл губами её губы и поцеловал. И целовал уже без остановки. Вернее, с небольшими остановками, чтобы снова уткнуться в шею.
С семнадцатилетним Ефимом Кастером творилось что-то непонятное и нелогичное. Он смог бы расставить коэффициенты в любом химическом уравнении, только не в этом. Менялась химия его сознания. Почему-то, когда Нила отстранилась и легла на диван, это показалось ему приглашением лечь рядом. Голова у Фимы закружилась ещё больше, отметая остатки здравых суждений, но тут позвонили в дверь.
Нила вскочила. Фима мысленно послал Разумовского на все известные буквы и, как оказалось, сделал это зря. Потому что в тот вечер у Разумовского случился поход в Малый, а пришла тётя Ева, которая к Кастерам не собиралась. Она работала рентгенологом и жила в центре Москвы. «Больной, осторожней!», могла сказать она, случайно столкнувшись с кем-то из родственников в коридоре, и тут же извинялась: «Профессиональное».
Вечером она долго рассказывала за ужином, как и почему ей понадобилось приехать к родственникам именно сегодня. Фима слушал. У Кастеров было много родственников, даже слишком… Всё воспринималось им теперь по-другому, но вышло так, как вышло. Нина уехала в Донецк, а Фима продолжил готовиться к экзаменам, пусть и не перешагнув пока заветной грани между «мальчиком» и «мужчиной», но уже совсем другим человеком.
Лето 1941-го
Белоруссия родная,
Украина золотая,
Наше счастье молодое
Мы врагу никогда не отдадим.
«Песня красных полков»
в редакции связистов Харьковского военного училища
– Кастер!
– Я!
– За плохо убранную постель красноармейцу Кастеру – один наряд вне очереди.
– Есть.
Утро было ранним, но уже душным. «Полигонная рота» Харьковского военного авиационного училища связи, разбуженная, как положено, в пять утра, завершила утреннюю зарядку и уборку постелей, и выстроилась в коридоре на поверку.
Выдав наряд, младший командир отвернулся. Фима выдохнул. Работы он не боялся: за семь месяцев службы он почистил немало картошки, привык. И в дозоре мог постоять, не беда. Дело было в другом.
На календаре была суббота, и день обещал быть интересным. Не только потому, что по субботам красноармейцы не изучали уставов Красной армии, которых оказалось неожиданно много: внутренней службы, караульной, гарнизонной… Главное в сегодняшнем дне заключалось в предвкушении дня завтрашнего. По воскресеньям определённому проценту состава части полагалось увольнение, в порядке очереди, и завтра в увольнение шёл Фима.
С таким событием, как увольнение, планов обычно связывалось множество, и самых разных. Фима, например, мечтал раздобыть сапоги. Не ходить же по Харькову, сверкая обмотками, торчащими из ботинок? Красноармейцам, конечно, сапог не полагалось, не то что курсантам, – полигонная рота, которую также именовали ротой связи, всего лишь отвечала за матчасть для будущих лейтенантов, то есть за радиостанции и телефонное оборудование, – но очень хотелось.