Вышагивая по центру города мимо магазина «Динамо» по направлению к гостинице «Спартак», Фима ощущал взгляды прохожих практически кожей. Долгие, провожающие, особенно девичьи. Под этими взглядами менялась его походка, он становился выше и шире в плечах. Невовремя размотавшаяся портянка могла испортить такое положение вещей в миг. Даже при отглаженной гимнастёрке и безупречных галифе, которые тоже, кстати, нужно было успеть подготовить. То есть наряд вне очереди оказался, по меньшей мере, несвоевременным.
На щеках у Фимы красноречиво проступило, – розовыми пятнами, – стремление к восстановлению справедливости. Мысли формировали доводы в пользу невозможности выполнения поставленной задачи в течение отведённого времени: один зал на сто двадцать красноармейцев, шестьдесят двухъярусных кроватей, толчея, и пять минут на одевание, включая обмотки под ботинки… Да и что за формулировка такая: «плохо убранная постель»? Фима койку заправил? Заправил. И, по его мнению, вполне аккуратно.
– Вериго! – теперь окликнули Фиминого соседа.
– Я.
– Почему у вас небрежный вид?
За младшим командиром вдоль строя шёл старшина Науменко, скрипач-любитель и мастер риторических вопросов. О том, что вопросы были риторическими, свидетельствовало то, что любая попытка ответа вызывала у старшины гневную отповедь: «Прекратите разговоры, я вас не спрашиваю!» Благо к июню сорок первого красноармейцы этот урок усвоили, Вериго молча вытянулся по стойке смирно, и роту отпустили на завтрак колонной по два.
Вериго пошёл рядом с Фимой.
– Мне мать печенье прислала. Сыграем партию, Кастер?
Фима не понял. В карты в части не играли, запрет был строгим. Месячное довольствие простого солдата составляло три рубля пятьдесят копеек. Его хватало, разве что, на папиросы. На азартные игры не хватало точно. Значит, Вериго говорил о шахматах, но прозвучало это как-то странно.
– На печенье, что ли?
– Ты чего? Я просто так сказал. Вкусное печенье. Угощаю.
Посылки из дому, как и письма, были особой статьёй гордости восемнадцатилетних красноармейцев. Фима и сам гордился и угощал. Когда оставалось.
– Сыграем. Только недолго, у меня дела.
Вериго посмотрел на Фиму подозрительно. Дела во второй половине дня, конечно, бывали у каждого, на то оно и «свободное время» – игры, книги, переписка с родными. Кроме того, Кастер был приписан к радио-взводу, а радисты славились своим энтузиазмом, чуть ли не спали с приёмниками. Только обычно шахматы для Кастера бывали в приоритете.
Фима вопрос уловил, однако объясняться с Вериго не стал. Сапоги – дело такое, можно и сглазить.
Навстречу красноармейцам из столовой как раз выходили курсанты – их всегда кормили первыми, – а среди курсантов, которым, как известно, выдавали сапоги, у Фимы был хороший друг, Гогоберидзе... Фима поискал глазами Гогоберидзе и, не найдя, вернулся мысленно к первоначальному плану. Ладно, он разыщет друга после «мёртвого» часа – когда и красноармейцам и будущим офицерам полагалось свободное время. Конечно, понятие «свободы» было для них весьма условным, но, если не попадаться на глаза вышестоящим, то вполне достижимым. То есть, если красноармеец занят делом, например, чистит форму или пишет письмо, никто его, понятно, трогать не станет, а вот если шляется по территории «без дела», то подхватить его может любой. Мало ли какая помощь понадобится дежурному по части – плакат повесить или перенести куда-нибудь стулья или столы. Тут главное всё рассчитать.
Фима так увлёкся планированием, что завтрак прошёл для него незамеченным. Даже сахар делили без него. Потом роту разбили на взводы и отправили по классам, Фиму – на занятия по обращению с боевым оружием. То есть с винтовкой трёхлинейкой. Там красноармейцы собирали, разбирали, чистили и смазывали оружие до тех пор, пока по двору ни прогремела самая лучшая из песен на свете: «Песня крылатых полков».
«Белоруссия родная, Украина золотая, наше счастье молодооое…»
С этой песней в училище выступали на обед. Воодушевлённые мечтами о набитом животе, восемнадцатилетние мальчишки драли свои вечно-голодные глотки с готовностью и от души.