Обедали в училище тоже сменами. Если по двору только что прошагали с песней курсанты, значит через полчаса пойдут красноармейцы. Фима отложил винтовку и посмотрел на ефрейтора. Тот – на младшего офицера.
– На плечо! – скомандовал тот. – И не заваливай, Кастер, не заваливай! – прямо как на строевой.
Винтовка была тяжёлой, килограмма четыре, рука уставала быстро, Фиме хотелось перераспределить вес, но начальство такого не допускало. Будто не было на свете ничего важнее выправки. Впрочем, во многом, дело обстояло именно так, кроме выправки от красноармейцев требовалось мало. Им преподавали приёмы штыкового боя: «К бою! Коротким коли!», но стрелять не учили. За всё время службы Фима стрелял раза два, выдавали по три патрона.
Однако, в отличие от своих товарищей, на эту тему он не расстраивался. К тому времени по армии ходили страшные слухи о карательных мерах. За пропажу гильзы могли наказать выговором, а за патрон – гауптвахтой на хлебе и воде. Рассказывали про дисциплинарные батальоны, тюрьмы, смертную казнь… Да ну их, эти стрельбы! – думал Фима, тем более что ему и без них было чем заняться: он увлекался приёмом и передачей телеграфных сигналов и строчил «морзянкой» до ста знаков в минуту.
– Запевай! – скомандовал ефрейтор.
Чтобы выбросить из головы всё ненужное, связанное с трёхлинейкой, и настроиться на главное, Фиме пришлось хорошенько встряхнуться. Обедаем. Спим. Добываем сапоги. А голодная рота тем временем шумно выдохнула нестройным хором «Белоруссия родная, Украина золотая, наше счастье молодооое…» и отправилась в столовую.
Обед – это всегда хорошо, правда, этот, как и завтрак, прошёл для Фимы практически незаметно. Конечно, Фима ел и пил, но думал о другом: почему-то он снова разминулся с Гогоберидзе. Так можно было и весь «мёртвый» час прокрутиться в постели, переживая и скрипя пружинами, чего с Фимой никогда не бывало, обычно он засыпал в момент соприкосновения с подушкой.
…«Подъём!»
Полигонную роту разбудил звонкий голос старшины.
Зря Фима сомневался – спал он крепко, без сновидений. Обычно после такого сна даже собственное имя вспоминалось ему с трудом, но на это раз вспомнилось сразу и в сочетание с сапогами. Сейчас красноармейцев построят, проверят внешний вид и распустят до ужина. Вот тут-то Фима…
– Кастер, на кухню!
Да что ж такое… Впрочем, планов Фимы это всё равно не отменяло, а лишь откладывало.
Прошмыгнув мимо дежурных, которые драили полы в коридоре подозрительно грязными тряпками, намотанными на деревянные швабры – явно не для чистоты, а наперегонки, – Фима отчитался старшему повару:
– Начальник радиостанции красноармеец Кастер по указанию старшины Науменко прибыл на кухню для выполнения внеочередного наряда.
– Начальник радиостанции?
– Так точно.
– Тогда садись вот здесь, будешь начальником стула.
Повар явно насмехался, но человеком он был беззлобным, просто любил пошутить.
– Я сегодня и сам на картошке, – сказал он Фиме примирительно, – подсобишь?
Фима хмыкнул и сел, привычно нависнув над кастрюлей рядом с мешком картошки: чем быстрее он начнёт, тем быстрее закончит. Тем более в четыре руки с профессионалом.
Вскоре пробили часы, их бой подхватили барабаны музыкальной команды, готовой маршировать с инструментами по полю даже в свободное время. Фима прокрутил под ножом очередную картофелину, пытаясь поймать ритм, а из коридора, откуда давно воняло хлоркой, послышались звуки скрипки.
Фима поморщился. Про музыкальное самообразование старшины знали все. Происходило это под наблюдением дирижёра духового оркестра, что жизни окружающим не облегчало.
– Не любишь музыку, радист?
Говорить о музыке Фиме не хотелось, особенно сейчас, когда скрипка старшины пилила по нервам. Здесь, на кухне, слышимость оказалась особенно насыщенной, несмотря на гром кастрюль и прочие приготовления к ужину.
– Люблю, – ответил Фима сквозь зубы, не уточняя и не отрываясь от картошки.
– Вижу, – в голосе повара послышалась улыбка. Ну и пусть!
– А скажи мне, радист, – прозвучал через некоторое время следующий вопрос, – не передают ли по радио чего-нибудь эдакого?
К подобным вопросам Фима привык, было в его военной профессии некое очарование для окружающих, – радиоприёмниками владели далеко не все, те считались роскошью, – но ответить он не успел, тон собеседника изменился:
– Война-то будет?
…Бывают такие вопросы, на которые тело отвечает быстрее языка. Фима замер на долгую секунду и только затем медленно поднял глаза. Сначала на узловатые мокрые пальцы, потом на сухие руки, на рукава застиранного поварского халата, на расстёгнутый ворот линялой гимнастёрки под ним, на кадык, выбритый подбородок, усталые невесёлые глаза. Будет?