Фима никогда не видел фронтовых хирургов, но если бы он захотел представить себе одного из них, то, наверное, представил бы его именно таким. Серьёзным, собранным, уставшим. Полной противоположностью поварам с их кастрюлями. И радистам с их передатчиками, приёмниками и антеннами. Да, как начальник радиостанции Фима не только добросовестно перебирал, чистил и вертел всякие ручки. Он слушал.
Советское информбюро передавало новости о поражение Франции, бомбёжках Лондона и Ковентри. Пресса праздновала победу за победой, но на душе у Фимы было смутно: процесс о поджоге рейхстага, убийства и изгнание евреев, война с фашизмом в Испании... С тридцать первого по тридцать девятый советские люди люто ненавидели фашизм, и перестроиться на дружеские чувства Фима не успел. Да, Советский Союз приказал. Но сердцу-то не прикажешь. Хотя и не поделишься особенно ни с кем. Тем более со старшим поваром военного училища. Он-то тоже в звании наверняка.
Нет, делиться Фима не спешил, особенно своей новой тайной. Сначала он обслуживал двуколки и тачанки, на которых стояли старые радиостанции, а совсем недавно за ним закрепили новую на автомашине. Теперь Фима слушал новости из Германии.
Об этом он молчал. Как и обо всём, с этим связанным. В первую очередь о том, что неплохо понимал по-немецки. В десятом классе немецкий читала его классная, Вера Ниловна Бухарёва. Её любили, и предмет её уважали, в общем, учились не за оценку, а от души. Во-вторых, новости, поступающие из Германии, были странными. Немцы объявляли, что Советский Союз сосредоточил на границе двести сорок дивизий для нападения на Германию. И взывали к срочным мерам в целях немецкой самообороны. Впрочем, возможно, Фима трактовал услышанное неверно, могло ведь сказываться и отсутствие опыта переводов.
Советские радиостанции тоже говорили о войне, только о другой. Фима слышал выступление Сталина: «Войны мы не хотим, но ответим двойным ударом на удар поджигателей войны». Однако под «поджигателями» подразумевалась англо-французская плутократия, а никак не дружественная Германия, ведь так?
Молчание затягивалось.
– Картошка сама себя не почистит, – съязвила в сторону замерших мужчин повариха, колдующая над тестом. Фима ожил. Застывшая было в ладони повара картофелина тоже ожила и завертелась с прежней скоростью, теряя кожицу ровной спиралью. Кажется, пронесло.
– Ладно, ты иди, я сам закончу, – услышал Фима в свой адрес и снова поднял глаза. Он растерялся. Повар это понял и уточнил:
– Красноармеец Кастер, возвращайтесь в распоряжение непосредственного начальства, благодарю за помощь! – сказано это было уже совсем другим тоном, с хитрецой. Запыхтела, пиная тесто кулаками, повариха. Как-то особенно гадко взвизгнула скрипка старшины. Фима встал и тихо сказал «Будет», а потом быстро вышел в коридор, надеясь, что в этом шуме его никто не услышал.
***
Гогоберидзе Фима нашёл, сапоги раздобыл, гимнастёрку отгладил и на вечерней прогулке пребывал в самом приподнятом расположении духа, ведь он успел всё, что задумал, успел даже обыграть Вериго в шахматы. Завтрашний день намечался настоящим триумфом: город, солнце, мороженое, кинотеатр… Но всё оказалось по-другому. Ночью началась война. Красноармейцам объявили об этом утром, на построении, добавив, что желающие отправиться на фронт могут написать заявление.
Заявление написали все.
Лето-осень 1941-го
Всё для фронта! Всё для победы!
из директивы СНК СССР от 29 июня 1941 года
.
– Семочка, семочка, жареная семочка! – долетело до Фимы с платформы.
– Что за станция, – прокричал он во всё горло из своего вагона. Кто-нибудь да услышит.
Ответили ему сразу и точно так же звонко: – Кавказская!
– Семочка, семочка, жареная семочка! – снова закричал вдалеке женский голос. Саму торговку Фима не видел. Платформу загораживал военный эшелон.
Фима выбрался из автомобиля, а вернее, из подшефной ему автомобильной радиостанции, одной из трёх, размещённых в товарном вагоне, и спрыгнул на щебень. Стоянка предполагалась недолгой, но на семечки времени должно было хватить.
Несмотря на то, что партия и народ надеялись на сокрушительную победу над фашистскими захватчиками в самом скором времени, в сентябре сорок первого Харьковское авиационное училище всё же решили эвакуировать на северный Кавказ, со всей материальной частью.
– …Мы блиндажи дубом укрепляли.
Фима вынырнул из-под вагона рядом с группой болтающих курильщиков.