– А мы щели копали.
– Без укреплений?
– Так они не шире метра, как ты их укрепишь?
Вокруг согласно покивали головами.
Фима сразу понял, о чём они говорили, он тоже пилил лес и копал щели, ещё в июле, до авианалётов. Щели были узкими и глубокими, в рост, и теоретически могли защитить от взрыва. Если обойдётся без прямого попадания в щель.
В июле «немец», как называли теперь фашистскую Германию, бомбил Москву. До Харькова вражеские самолеты добрались только в августе. Первый налёт был ночным, Фима наблюдал за шарящими по небу прожекторами и даже видел один из «пойманных» лучом самолётов. По нему били зенитки и тарахтели счетверённые пулемёты.
– Семочка! – снова закричала торговка. Фима отвлёкся от воспоминаний и поспешил на голос.
– Жареные? – уточнил он, приближаясь к женщине средних лет в яркой косынке. Нашёл он её не сразу, пришлось побегать, на платформе была толпа, а торговка сидела у самой стены на низкой скамеечке. Рядом стояло ведро, наполненное чёрными семенами подсолнечника.
– Пробуй! – она зачерпнула небольшим гранёным стаканчиком несколько семян, блестящих и вкусно пахнущих. Фима подставил ладонь, понюхал, но попробовать не успел.
– У меня бери, – послышалось с другой стороны. В метре от бойкой торговки сидела другая, менее голосистая и совсем незаметная, в чёрной одежде под стать таким же чёрным глазам и густым бровям.
– Ага, у неё бери, касатик, – поддакнула бойкая, – особенно если пережаренные любишь.
– Хорошо прожаренные, а не пережаренные! – вскинулась та. – Пробуй, солдатик, пробуй, у меня крупнее и с сольцой.
Второй, очень похожий, гранёный стаканчик зачерпнул семян из «хорошо-прожаренного» ведра, и Фима автоматически подставил под него ту же ладонь. Теперь семечки смешались.
– С сольцой? Чай, и у меня не с сахаром! – взвизгнула бойкая. – Он ко мне первой подошёл!
– Это потому что у тебя голос как у Левитана. Шла бы ты лучше объявления в кассе давать!
– А что? И пойду! Когда семочку продам. Бери, касатик, недорого!
– Почём? – просто удивительно, что Фиме удалось вставить в этот разговор хотя бы слово.
А торговка уже крутила конус из квадратика газеты: – Дешевле, чем у неё.
Вторая в долгу не осталась. Её пакетик тоже был готов.
– А я и в кармашек насыплю довесом, солдатик.
– Да что ж такое, Ибрагимовна! Тебе на вокзале места мало? Решила у меня покупателей отбивать? – пузатый конус из газеты, аккуратный и аппетитный, полностью готовый к переходу в чужие руки, то есть в Фимины, полетел в сердцах обратно в ведро.
Фима расстроился.
– Женщина, мне бы побыстрее.
– А я тебе говорила, солдатик, у меня бери! – ввернула другая, названная Ибрагимовной.
Фима испугался, как бы и другой пакетик не полетел в ведро, и срочно обменял его на пятак.
– Люди добрые! – завопила голосистая торговка, но Фима уже не слушал, он бежал со всех ног обратно к своему составу в обход мешков и красноармейцев, которые, закончив перекур, занимались теперь своими делами, погрузкой и учётом. Чтобы пробраться на второй путь, где стоял состав училища, Фиме нужно было поднырнуть под этот вагон...
– Мужики! – закричал он во всё горло, оглядываясь назад. – Когда ушёл товарняк с этого пути?
Но на этот раз ему не ответили. Только рельсы блестели на солнце – они казались Фиме бесконечными. Почему-то он даже не помнил направления движения учебного эшелона, то есть не понимал, в какую сторону бежать по шпалам, чтобы попробовать догнать своих. Но хорошо понимал необходимость действовать. Иначе «по законам военного времени» за дезертирство его могли и «шлёпнуть». Чёртовы семечки!
Где-то в голове, между паникой и истерикой, сформировалась мысль, что за помощью нужно бежать к начальнику станции, что Фима и сделал.
Через перрон – в здание вокзала, мимо лозунга «Всё для фронта! Всё для победы!» и бесконечного моря людей, с которыми Фиме всё время оказывалось не по дороге…
В приемной, если это помещение можно было так назвать, тоже толпились люди и громко решали вопрос о справедливости конкуренции.
– О! Солдатик! – услышал он знакомый голос. – Ты-то мне и нужен!
Это была та самая торговка, из-за которой Фима опоздал на поезд. Захотелось обойти, спрятаться, скрыться...
– Я от поезда отстал! – взмолился Фима. Торговка охнула, а человек в форме милиционера, стоявший рядом, кратко спросил: – Когда?
– Только что. На Баку…
Сказать ничего больше он не успел, всё тот же голос, никак не похожий на Левитана, но всё равно ужасно громкий, завизжал на всю приёмную: – Пропустите!
Сначала Фима не поверил своим глазам: торговка вопила, прокладывая путь локтями в самую толпу именно для него: – Пропустите фронтовика!