– Нет, перевозить случайных солдат.
– А… Меня Фимой зовут.
Девушка всё же оказалась медсестрой. Звали её Светланой, и она тоже любила жареные семечки. Они сидели в тамбуре и говорили. То есть Фима рассказывал ей о себе. Такой женщине он мог бы рассказать всё. Собственно, почти всё он ей и рассказал: про Одессу, про маму, про Лосинку и Харьков, и много ещё о чём, заканчивая торговкой с голосом Левитана. Тогда они вспомнили про Информбюро и поговорили о сводках с фронта. Ни Фима, ни Светлана не доверяли официальным новостям до конца. Собственно, не им одним казалось, что сводки всё время отставали от реального времени. Светлане, например, доводилось сравнивать передачи Левитана и Высоцкой с рассказами раненых. Выходило так, что когда по радио объявляли о боях на каком-либо направлении, скажем, на Минском, Минск к тому времени был уже взят. Нет, и Фима и Светлана, безусловно, верили в победу. Ведь ещё на десятый день войны товарищ Сталин пообещал советскому народу по радио, что «враг будет разбит, и победа будет за нами», просто товарищ Сталин не говорил когда.
Семечки закончились быстро, особенно после того как в тамбур заглянули раненые, их Фима тоже угостил. Потом, вспоминая, чем бы ещё развлечь Светлану, он рассказал ей, как совсем недавно лежал в лазарете. Светлана оживилась, но расстроилась, и Фиме пришлось её утешать. Просто перегрелся на солнце. И не он один. Врач ругался и грозил гауптвахтой нерадивым бойцам, которые поснимали гимнастёрки и сгорели до госпитализации, то есть ерунда! Но процесс утешения Светланы Фиме понравился. Он придвинулся поближе и с упоением рассказывал ей о том, как пекла и горела его кожа. У Светланы в ответ горели щеки. Всё было настолько хорошо, что Фима забыл куда и зачем он едет в этом пыльном тамбуре санитарного поезда, и очень удивился, когда через час с небольшим они нагнали на стрелке один знакомый товарняк.
– Погоди, это что? – вскочил он на ноги.
– Стрелка. Товарные поезда часто пропускают санитарные. – Светлана тоже встала и даже прислонилась к его плечу.
Фима часто заморгал. Это было не вовремя и нечестно. Девушка Светлана была ужасно симпатична... Но любая симпатия, даже обоюдная, перед лицом войны, вернее, перед суровыми законами военного времени – ничто. И если Фима сейчас не спрыгнет с подножки, то, проехав стрелку, санитарный поезд снова наберёт ход, и Фима уедет со Светланой в светлое будущее… где накажут и его и её.
Ну и что, что накажут?!
Думать в эту сторону было опасно. Поэтому Фима просто прыгнул. Так, как научился ещё в десятом классе: по ходу движения, опираясь на внешнюю ногу. Развернулся и побежал назад, к своим, не оборачиваясь, потому что из глаз моментально брызнули слёзы, которые мужчинам, особенно восемнадцатилетним, нельзя показывать женщинам. Тем более таким, как Светлана.
Их время ещё придёт, время Фим и Светлан, когда всё на свете будет для них, а не для фронта и не для победы.
Лето-осень 1941-го
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
[из «Манифеста коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса]
.
Кавказом дело не ограничилось. Училище решили направить в Коканд, где нашлись помещения для курсантов и для роты связи, а по дороге на пару ночей их разместили на аэродроме под Ташкентом.
Добирались туда долго и с приключениями. Сначала автомобили с радиостанциями потерялись на улицах Баку и опоздали в порт, за что ответственные получили нагоняй, Фима тоже…
Потом плыли в Красноводск. Всякий раз, когда Фима вспоминал об этом опыте, его живот сводило судорогой. Пароход качало так, что многие провели ночь на палубе, свесившись за борт и выворачивая желудки на изнанку.
Потом ехали через казавшуюся бесконечной пустыню Кара-Кум, ощущая непривычную жару и жажду.
И наконец приехали в Ташкент, на свою предпоследнюю остановку перед финальным броском.
– Заводи шарманку! – скомандовал кто-то из ребят, Фима не расслышал кто. После ужина они традиционно слушали новости, а за радио, само собой, отвечал Ефим Кастер – в этой палатке он был единственным из радио-взвода. Слева спал Антошкин, связист. Справа – Линденер, курсант.
Радио заговорило, удручая новостями о сдаче очередного большого города. Кто-то выругался. На него зашипели – осуждать провалы Красной армии было не принято, но неожиданно высказался обычно молчаливый Линденер.
– А чему радоваться? Победам в Иране? Немцы здесь, а наша армия – там. Помогаем англичанам. Родину нужно защищать, а не вмешиваться в дела других государств!