Фиму Санечка встретил прямо на пороге, – бам! – Фима чуть не заревел от боли, но бабушка сказала, что Санечка не нарочно, и слёзы сразу пересохли. Да Фима и сам понимал, что Санечка просто неуклюжий. Паркетные полы, начищенные воском, хранили под слоем разноцветных кубиков полосы предыдущих коллизий со стенами и мебелью квартиры. Например, правая дверь огромного шкафа, в котором так любил прятаться Фима, закрывалась теперь неплотно. «Вырастет, поймёт», говорила бабушка, а Фима думал, что хорошо бы Санечке расти поскорее.
На кухне пахло очень вкусно. Как всегда. «Мама, вы волшебница, – говорила бабушке мама, – продуктов всё меньше, а готовите вы всё вкуснее». «Главное, чтобы не было погромов», отвечала бабушка, а папа добавлял: «Голод не лучше. Надо ехать», после чего звучало обязательное «не при детях».
Бабушка поставила перед Фимой парующую тарелку и аккуратно отрезала горбушку от круглой буханки хлеба:
– Кушай, Фимочка! Приятного аппетита.
Таких горбушек Фима съел бы и две, но с недавнего времени добавки в доме у Кастеров не просили. Он снова вздохнул как взрослый, неужели надо ехать? Да… оттягивать поход за сокровищами Фима больше не мог.
– Ба! Я побежал! – покончив с ухой, Фима спрыгнул с табуретки.
– Опять на рынок? Хочешь, Полина почитает с тобой «Мурзилку»? И с мальчиками Розы можешь… – бабушка не договорила, потому что на кухню заглянула тётя Поля по поводу Санечки. Бабушка тут же выскочила в коридор, Фима – за ней, а там уж ветер свободы помог великому путешественнику прошмыгнуть на выход.
В том, что именно сегодня Фиме несказанно повезёт, он не сомневался. Червонцев, которые он собирался найти, должно было хватить всем, и кондукторам, и извозчикам, и милиционерам с наганами, которые приходили к отцу и спрашивали одно и то же. Фима поделится, он не жадный. Ему бы только сводить маму в кондитерскую. Однажды он отвертел там краник у баллона с сиропом... Маме больше не придётся за него извиняться и расплачиваться! Фима сам купит ей и пирожное, и мороженое в вафлях. Мама зажмёт вафли между пальчиками и станет лизать по кругу сладкую Фимину мечту.
– Устроили здесь прачечную, как на Молдаванке! – через двор шагала к воротам соседка, с которой никто никогда не связывался, потому что «себе дороже». Соседка носила фуражку с козырьком и ненавидела бельё, которое развешивала Роза. Роза промолчала, что случалось редко. Обычно она говорила и всё больше утверждениями. Например так: «Фима! Вэйз мир! Ты опять похудел! От тебя скоро останется один нос!» Будто это зависело от Фимы – нос был фамильной чертой Кастеров по мужской линии.
Могло показаться, что верёвка, натянутая между общим каштаном и Розиным окном, поглотила внимание Розы полностью. Но как только за соседкой грохнули входные ворота, по двору разнеслось голосистое «Можно подумать!» и много ещё чего непонятного.
Как объяснила однажды Фиме бабушка, Роза «апеллировала идиомами идиша» для усиления смысла. Идиш в Одессе знали многие, но дома у Фимы говорили по-русски и по-польски, – мамина сестра до сих пор жила с семьёй в Ровно, – поэтому «усилений» Розы он часто не понимал, воспринимая их интуитивно как брань рыночных торговцев. То есть, в основном, пропуская мимо ушей, за некоторым исключением.
Исключения были связаны с тем, что, кроме двух старших сыновей, с которыми Фима дружил, у Розы была дочка Бетя, его ровесница, которую Фима любил. Прямо сейчас, пока её мама развешивала бельё, Бетя сидела на деревянной скамейке, сооружённой вокруг каштана. В кружевном платьице, с плетёной корзинкой на руках, Бетя походила на статуэтку с каминной полки. В корзинке, проложенной вышитой салфеткой, лежали рогалики.
Глядя Фиме прямо в глаза, Бетя наощупь достала из корзинки верхний и надкусила. Розовые щёчки заходили ходуном, на одной из них обозначилась ямочка, и Фима замер. А когда Бетя опустила глаза и оправила платье на коленках, Фима перестал дышать.
На Бетю хотелось смотреть, не отрывая глаз. С ней хотелось сидеть рядом, качать ногой в такт и соглашаться, что Петька дурак, и что Ярик шлемазл... Услышав это, Фимины друзья Петька и Ярик, Бетины братья, запросто могли бы обидеться, Фима это понимал, ведь не было на свете ничего серьёзнее мальчишеской дружбы. Кроме любви.
– Хочешь мороженого?
Бетя посмотрела на Фиму удивлённо. Мороженое было вещью ценной, а денег в шестьдесят четвёртом номере не давали никому. Если бы у Фимы в руках уже было мороженое, скажем, купленное бабушкой, тогда понятно. Но у Фимы в руках ничего не было.
– Хочу, – от удивления Бетя перестала жевать, и глядела на Фиму с раздутой щекой.
– Я отправляюсь за сокровищами. На обратном пути куплю, – сообщил великий путешественник Ефим Кастер прекрасной статуэтке и, заметив, как взлетели её брови, гордо выпрямил спину: – Постараюсь обернуться до вечера.
Фраза принадлежала отцу. Так он говорил маме, уходя на очередной разговор с милиционерами, после чего возвращался «выжатым». Фима постарался выдержать именно тот тон, от чего у Бети отвисла челюсть.
– Возвращайся живым! – выдохнула она. Кто знает, откуда взялись в её детской головке такие слова, но времена были непростыми, дети слышали многое, и Фима пообещал вернуться. Потому что раньше у него был план, а теперь у него появилась цель.
***
Тяжёлая дверь, врезанная в ворота, лязгнула у Фимы за спиной, и мальчик замер, зажмурившись от яркого солнца. По центру Привокзальной площади имелся зелёный островок, но на самой Пантелеймоновской тени не было. Летнее одесское солнце тут же припекло Фиме кончик носа. Обычно бабушка клеила Фиме на нос мокрый уголок газеты, чтобы он, нос, не нахватал веснушек. Уголок быстро высыхал и отваливался, нос обгорал, получал вечером примочку из сметаны, через день с него слезала кожа, и нос снова светлел, после чего всё начиналось сначала. С Фиминого носа сошло уже столько слоёв кожи, что не было понятно, как это он оставался до сих пор таким длинным. И веснушчатым.
Прямо перед Фимой, напротив управления железной дороги, пытались разъехаться извозчик и автомобиль. Зеваки помогали советом, извозчик кричал, автомобиль сигналил. Просто удивительно, как это весь этот шум не долетал до их уютного двора. Фиме было тоже интересно поглазеть, но ведь он спешил, поэтому развернулся и пошёл быстрым шагом в непривычную для себя сторону, противоположную Старому рынку. В эту сторону Фима ходил редко и не один. До Ланжерона они с мамой и Санечкой обычно добирались на трамвае, который подвозил их прямо под арку. Поездки эти были замечательны. Трамвай продувался от площадки до площадки, окна в жару тоже были открыты, и когда трамвай разгонялся, Фима с удовольствием подставлял ветру лицо.
Дорогу до трамвайной остановки он нашёл бы с закрытыми глазами, а дальше знай себе иди по рельсам, подумал он. Будучи «мальчиком ответственным», кататься «зайцем» он опасался. Как-то раз, по дороге с пляжа домой, Фима взял у мамы билетики и отпустил их полетать в окошко, мама успела только ахнуть. Выйти пришлось немного раньше, как только в трамвай зашёл контролёр. Фиму ругали.
Ничего. Совсем скоро, когда у него появятся сокровища Ланжерона, он купит маме столько билетиков, что у неё не закроется сумочка из серебряных колечек, думал он, продолжая путь вдоль трамвайных путей по тенистым улицам старого города. Его никто не остановил. А зачем? Если ребёнок не выглядит потерявшимся, не плачет, не зовёт маму, значит всё нормально. По дороге Фима немного погонял голубей, обошёл пару – тройку клумб по выбеленным бордюрам, но всё же неуклонно продвигался вперёд, пока не дошёл до арки Ланжерона.
Пляж встретил Фиму волнами разморенных жарой отдыхающих, расходящихся по домам. Всё верно – одесситы всегда относились к солнцу с уважением: загорали с утра до полудня, потом расходились и возвращались к морю после четырёх. Если бы Фиму интересовал ровный загар, он поступил бы так же, но его интересовали сокровища. И сердце Бети.
А как же море?
Совсем немного поразмыслив, Фима решил, что можно, и свернул в сторону скульптурных шаров, участка пляжа с деревянными топчанами. Острая галька царапала ноги даже в сандалиях, но Фима уверено шёл вперёд через шум и гвалт. Топчаны освобождались со всех сторон, люди переодевались и снимались с насиженных мест, на зависть тем, чьи дети просили «скупаться ещё разок».